— Молись о ней.
Молись о ней. Кто бы сейчас помолился о нём? Книжник пришёл домой и в тоске повалился на постель. Странно, все эти годы он так спокойно жил один, ещё и улыбался, вспоминая Канта. Но вот — явился фантом прошлого. Но этого прошлого уже не было — не было прежде всего в нём самом. Он не хотел ничего, кроме того ощущения Божественного присутствия, что поселилось теперь в его душе. Вера — любовь к Господу — вот его счастье.
Илларион сказал ему однажды, что накал веры неминуемо спадёт, благодать отойдёт от него, крылья исчезнут. Он посмотрел тогда на монаха с невыразимым ужасом. Разве Любовь Божья может оскудеть в нём? Нет. Книжник тонул и растворялся в бездонных глазах Христа. Нет, его Истина никогда не оставит его. Как можно потерять обретённое и вошедшее в тебя, ставшее тобой?
До вечера ещё было далеко, и Парфианов к четырём пошёл в храм. У порога встретил Анну Викторовну, учительницу-пенсионерку, выучившую несколько поколений горожан. Она как-то рассказала Адриану свою историю. Рано овдовев, осталась с двумя детьми, как могли, помогали брат и мать. В конце восьмидесятых ушла из школы и с братом и племянником поехала в Болгарию, челноками. О том, как мыкались по вокзалам с тюками, ночевали, где придётся, предпочитала особо не распространяться. Но вернувшись, реализовали привезённое, и тут на руках у вчерашней учительницы, которая никогда не видела зараз больше двухсот рублей, оказалась сумма астрономическая. Её сотрясло. Пришло понимание, что это… Бог… дар Божий. С тех пор она регулярно приходила в храм, отстаивала службы.
Многие, слыша её историю, смеялись. Рехнулась, старушка. Но Илларион, тоже учившийся у неё когда-то, качал головой.
— Приползти к Богу на скорбях да потерях, — это обычно. «Когда во мне изнемогла душа, я вспомнил о Господе»… А вот вспомнить о Нём в радости — дело, и вправду, великое и необычайное.
Книжник старушка тоже нравилась — живыми весёлыми глазами и всегдашней радостью во всем облике, и ещё тем, что не имела свойственной иным церковным людям склонности к маленьким чудесам личной жизни, не сочиняла романтичных историй об откровениях и видениях Богородицы. С колокольни гулко ударил колокол. До службы было ещё пятнадцать минут.
— Бог в помощь, Анна Викторовна.
— Бог в помощь… Что-то ты, добрый молодец, не весел, ниже плеч буйну голову повесил…
— Не весел.
Старуха с улыбкой наклонилась над ним.
— Брось ты это всё. Если решение твоё истинно — его сам Господь и поддержит, и усилит.
Она пошла в храм, а Адриан удивлённо проводил её глазами.
На набережную Адриан идти не хотел, но и не прийти не мог. Ангелина уже ждала у парапета, Парфианов заметил тщательность её наряда и совсем по-новому, очень умело накрашенные глаза. Юбка была короткой и несколько молодых мужчин, прогуливавшихся по пирсу, бросали вороватые взгляды на её ноги. Она изменилась — сейчас это стало особенно заметным. Парфианов рассмотрел и погрубевшую на скулах кожу и новую складку около губ. Понимая, что это их последняя встреча, почувствовал уныние. Всё-таки часть жизни, окончательно обламываясь, уходила в прошлое. Но он уже отсёк её. Сначала всё это отторгла его душа, а теперь и разум. Парфианов не знал, что скажет, ничего не обдумывал, не думал вообще ни о чём, вяло разглядывал корабли на причале и ждал её первых слов. Больше всего ему хотелось бы, чтобы все поскорей закончилось.
— Ты так и не ответил ни на один мой вопрос…
— Спрашивай. Что ты хочешь узнать?
Она подняла на него глаза и испугалась. Его лицо окаменело, голос был мёртвым.
— Ты хочешь узнать, правду ли говорил Шелонский? Что я выродок? Ты полгода спала со мной. Судить, стало быть, можешь сама. Зачем тебе мои слова? Что я «ударился в религию»? Для дураков это так и выглядит. Я же искал Бога. Всю жизнь. И нашёл. Точнее, Он нашёл меня, но это в данном случае неважно. Замужняя женщина? Это сказка для дурочек из офиса, чтоб в штаны мне не лезли. Никакая женщина мне не нужна. У тебя ещё есть вопросы?
Она побледнела, опустила голову. Книжник закусил губу. Страшно захотелось закурить, а ведь с крещения бросил. Неожиданно подумал, не убивает ли он снова чужую любовь? Но нет. Люби она его подлинно — при самом дурацком максимализме и диком потрясении от Вениной лжи — ушла бы от него, но не уехала бы с Шелонским. Что вообще за дуры эти бабы, стоит услышать затасканные слова о любви, — летят как бабочки на огонь?
Она заговорила, сбивчиво и путано. Раньше она не понимала, но теперь…ведь он был первым! Теперь она поняла, он — великолепный мужчина, а Веня и сравниться с ним не может…
