Адриан мягко объяснил, что юноша, изведавший в детстве голод и побои и нашедший в доме дяди покой и сытость, просто выбрал путь… покоя и сытости. Почти полвека он служил Богу, но не видел никакого Бога и не знал Его. Когда же чудо вразумило его, он постиг, что, думая только о хлебе насущном, просмотрел Истину, которая полвека была рядом. Это сотрясло его. Он отказался от крова и пищи, которые давал ему сан — и ушёл. Искать Истину. Точнее, вымаливать у Неё прощение.
Илларион расхохотался. Он понял и объяснил причины своей тупости:
— А я на себя это всё прикинул. Я служу, я крещу, я венчаю. Аще по молитве моей Всевышнему кто прозреет, это, конечно, не повод для гордыни — ибо Господь через меня творит сие, но чтобы от сана уйти — чего ради-то? Если через меня, недостойного, чудо Божье творится, так, стало быть, не какой-нибудь я гроб повапленный, а вполне приличный сосуд Господень, без сугубых трещин. Это повод вознести хвалу Иисусу да винца тяпнуть.
Оба долго смеялись.
Забавно, что когда Книжник рассказал эту новеллу ещё прошлым летом Насонову — тот понял её моментально. Но через несколько дней, встретившись и разговорившись в храме с отцом Виталием, Парфианов рассказал о католике и ему, — и снова натолкнулся на ту же стену непонимания. «А зачем он ушёл?»
Однако с молодым семинаристом, случайно появившимся на церковном дворе по приезде епископа, разговор получился иным. Глаза будущего священника выдавали понимание. «Значить, ни во что не верил?», — обронил он, кивая. Книжник вдруг помертвел. Как же это? Илларион с его истовой и твёрдой верой ничего не понял. Насонов понял сразу. Отец Виталий недоумевал, как и Илларион. Этот — понял все и сразу…
Парфианов рассказал о своём впечатлении Иллариону, но тот заметил, что удивляться нечему. Кто приходит ради Иисуса, а кто — ради хлеба куса. Этого несчастного в лучшем случае ждёт судьба описанного католика, в худшем — вообще беспросветное существование. Истина — как вода, чтобы жить в ней, нужны жабры. Если их нет, если дышишь лёгкими, приходится поминутно выныривать, хватать ртом воздух, суетиться, задыхаться. Не позавидуешь.
Монах рассказал случай, о котором услышал в Академии. Некий несчастный юноша был направлен в Чечню. Он был так испуган, что дал слово: если Бог спасёт его — будет священником. В первом же бою был легко ранен и комиссован. И вот, поступил в местную семинарию. Священник из него — такой же, как и солдат. Мается, бедняга, бормочет мерзости, перекашивает его. Жертва собственной глупости и трусости. А ведь, глядя на него, скажут, «поглядите на священство». А куда глядеть-то?
Духовная среда отличалась от светской, и чем глубже Адриан уходил в мир Духа, тем меньше понимал людей вне церковной ограды. Впрочем, Парфианов и раньше, живя среди них, недоумевал. Незнамо зачем жили, незнамо зачем плодились, незнамо зачем умирали. Но больше всего его изумляло постоянно подмечаемое в них стремление обосновать бессмыслицу собственного бытия, найти смысл в детях, деньгах, вещах, каких-то выдуманных иллюзорных ценностях — семье, работе, любви. При этом, с какой странной и ожесточённой неприязнью повторяли они расхожие глупости о церкви, зачастую не зная о ней абсолютно ничего, искушаясь на пустых мелочах, ставя в вину как грех непонимаемую ими святость…
— Как вы можете, Адриан, постоянно быть среди этих чёрных людей, всех этих церковных? Они, говорят, такие вещи творят… — кокетничала с ним молоденькая дурочка, занимавшаяся в их отделе маркетингом и минетом.
Парфианов мягко поинтересовался, какие вещи? Девица пожала плечами.
В принципе, история Вольтера повторялась. Нежелающие ни искать, ни знать Истины, они оплёвывали и осмеивали её — сами не зная, — за что. Адриан заметил буквальное совпадение бытия со словами Спасителя. «Пришёл Иоанн, ни ест, ни пьёт, они говорят: в нём бес. Пришёл Сын Человеческий, ест и пьёт; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам. И оправдана премудрость чадами её…»
Эти люди не хотели никакой Истины — она мешала им заниматься минетами. Только и всего.
…Полгода спустя разговор о детях перестал быть для Насонова верёвкой в доме повешенного. Адриан получил ликующее письмо от друга известившее, что только во имя светлой памяти своей мамочки он не стал антисемитом, что Витензон — старый козёл, а Господь благословил его брак, и Ленуля уже стала на учёт, и как, по его мнению, не перевезти ли её сразу после защиты к его сестре, ведь там климат лучше, и не знает ли он, не вредны ли новые бандажи из лайкры? Письмо отражало не только ликование дружка, но и некоторый сумбур в его чувствах и мыслях, извинительный для филолога только потому, что Парфианов знал предшествующие тому обстоятельства.
Книжник мягко ответил, что Витензон — вовсе не козёл, просто Господь благословляет нас — когда мы сами перестаём быть козлами, а насчёт бандажей сказать ничего не может. Просто не в курсе.
…Дочка Алёшки появилась на свет на Рождество, седьмого января, весила четыре килограмма, о чём восхищённый папаша взахлёб поведал другу по телефону.
