«Да, Билли, в теории это так, – согласился Джон. – Но параллельные вселенные – лишь гипотеза. Они уходят за пределы нашего космического горизонта. Никаких объективных доказательств не существует».
Билли не убирал палец с последнего вычисления.
«Мир, такой же, как наш, где возможны другие варианты развития событий!»
Джон смотрел на кончик его пальца, крепко прижатый к бумаге, и казалось, что он вот-вот проткнет ее.
«Математика работает и в рамках инфляционной модели».
Губы Билли растянулись в улыбке. Джон хотел встать и уйти, накричать на друга за то, что тот оборвал величайший день в его подающей надежды карьере какими-то дурацкими теориями, которые никогда не воплотятся в жизнь. Он напомнил себе, что у Билли траур. Напомнил, что нужно быть терпимее.
«Билли, погоди минуту. Я не очень понимаю, чего ты ждешь от меня».
«Где-то внутри нашей мультивселенной она все еще жива».
«Билли, – мягко проговорил Джон, – невозможно узнать, что находится за космическим горизонтом. Ты же в курсе. Даже если существуют другие миры, похожие на наш, где мертвые все еще живы, мы этого никогда не узнаем. Наша вселенная – единственный известный нам дом».
«Да, – согласился Билли. Джон сложил лист с расчетами и аккуратно положил его в нагрудный карман друга. – Просто мне легче от мысли о том, что, возможно, в каком-то из миров мы все еще счастливы».
Джон не знал, что сказать. Он хотел спросить Билли о том, что случилось с Эвелин, но вдруг понял, что уже и так знает самое главное: Эвелин умерла, и Билли пытался найти способ вернуть ее. Он надеялся, что Джон подправит его вычисления, поможет ему рассчитать все вариации инфляционных моделей. Билли обратился к Джону по старой дружбе, ведь они всегда разговаривали друг с другом научными терминами, и в этих безумных расчетах заключалось настоящее горе, которое он не мог выразить напрямую. Джон оставил на столе несколько долларов и положил руку на его плечо.
«Пойдем, – сказал он. – Куплю тебе выпить».
– Не пей с человеком в трауре, – посоветовал мне доктор Кук. – В итоге ему станет только хуже, а ты так напьешься, как никогда в жизни.
Словно Виктор Франкенштейн, Билли использовал науку, дабы справиться с горем. У Виктора Франкенштейна был друг детства, Анри Клерваль, который мог бы предостеречь его от вмешательства в круговорот жизни. У Билли же был Джон Кук, напоминающий ему о непостижимости науки. Математические расчеты не оживила бы Эвелин, а даже если бы смогли, все мы знаем историю зловещего монстра и Виктора Франкенштейна, ученого с благими намерениями.
– Мы продолжали периодически общаться по профессиональным вопросам, но с того дня я его не видел.
Взяв с письменного стола несколько книг и яблоко, Джон положил их в свою сумку.
– Я очень соболезную по поводу твоего дяди.
Он перекинул сумку через плечо.
Мы вместе вышли в коридор и прошли до главного входа.
– А зачем он приехал на конференцию? Зачем нужно было выискивать вас?
– Незадолго до этого в университетском журнале написали большую статью обо мне. Скорее всего, он ее увидел. И скорее всего, он узнал, что я читаю лекции, и решил, что я найду способ помочь.
Мы прошли через стеклянные двери к затененному проходу.
– Как вы думаете, встреча с вами помогла Билли справиться с горем?
– Печаль похожа на лабиринт. Ты путаешься и выбираешь неправильные повороты, но в конечном итоге находишь выход.
Уже на улице я показала Джону, где припарковала машину. Ему же предстояло пойти в противоложную сторону.
– Спасибо, что столько рассказали о моем дяде, – воскликнула я и пожала ему руку.
– Билли был хорошим человеком, но жил всегда внутри своей головы.
Джон помахал на прощание, и мы разошлись.
Сев в машину, я перечитала новую загадку.
Я постаралась представить, как эти слова произносит Билли, но вместо этого слышала другой голос, тоже очень знакомый. «Я выжила. Это было нелегко. Другого выбора нет». Слова идеально ложились под мамин нежный, спокойный тембр. Я еще раз взглянула на листовку. 17 и 20 февраля 1986 года, спустя несколько месяцев после моего рождения. Вероятно, Эвелин умерла где-то в промежутке между 1984 годом, когда открылись «Книги Просперо», и конференцией доктора Кука. Наверное, я была еще совсем маленькой, а мама никак не могла справиться с ее смертью. Со временем она научилась скрывать свою боль, и все же, почему она никогда не говорила со мной об Эвелин? Почему ее фотография никогда не стояла на книжной полке в гостиной, рядом с фотографиями других покойных, но не забытых родственников – маминых родителей, папиного брата.
Почему же мы не вспоминали и об Эвелин?
