Подвал действительно оказался закрыт тяжёлыми металлическими дверями, да ещё с табличкой «Вход воспрещён».
— Когда это нас останавливало, — тихо произнёс Кочергин, доставая ключ на цепочке. Потом всё же сподобился спросить у Яны: — Почему здесь нет защиты, как в музее в Нижнем?
— Не тот случай, — покачала головой Яна. — У этого дома и всей обстановки своя мощная энергетика. И недобрая. Если ещё защиту ставить и хранителей призывать, будет, скажем так, конфликт интересов. Ничем хорошим такие вещи не заканчиваются.
Кочергин повёл бровями и вернулся к замку. Мысленно пообещал кому-то, что это проникновение в фонды музея нужно исключительно для пользы дела, и никто ничего воровать оттуда не станет.
— Держи себя в руках, ладно? — бросил Кочергин Чанге и вставил ключ в замок. Тот легко повернулся, и двери отворились.
Кто-то из ведьм зажёг слабый розовый свет. Обычный включать не стали, чтобы не привлекать внимания музейщиков. Вдруг у них датчики, или они просто внимательно следят за расходом энергии.
Хранилище оказалось просто тёмным подвалом, заваленным всяким хламом, который по каким-то причинам не включили в экспозицию. Полки с книгами и посудой, мебель под накидками. Рыцарские доспехи, коробки, ящики. Вонь. Пыль, химикалии и кровь.
Потолки низкие, сводчатые, каменные. Пар изо рта. Шаги гулко отражаются, хотя помещение просторным не назовёшь, да ещё хлам кругом.
— Где копия «Ранеток»? — шёпотом спросил Кочергин у Чанги.
Та пролезла мимо него и двинулась вглубь тоннелей. Низкая арка, потом ещё одна. Оконца под потолком заложены камнями. Наконец компания вошла в тесную комнату, в которой даже дышать было трудно — воняло химикалиями и старой кровью. У стен расставлены картины, лицевыми сторонами внутрь.
Пока Чанга перебирала картины, Кочергин подошёл к стене с заложенным полукруглым оконцем вверху. Там, кажется, ещё и мощные металлические прутья решётки сохранились. Да, пахнет старым металлом. И не только оттуда.
Достав телефон, Кочергин включил фонарик и посветил наверх. К потолку оказались приделаны толстые железные кольца. Такие же нашлись на стенах. На одном из них даже следы крови сохранились.
— Господи, что здесь было-то, — прошептала Настя, ёжась.
— Ничего хорошего, — тихо произнёс Дриго.
Чанга тем временем достала одну из картин и резко развернула её к остальным. Все разом вдохнули и отступили на шаг, даже Дриго. Только ничего особенно на полотне не было — всего лишь зимний яблоневый сад, каменная кладка забора и девочка в шубке и меховой шапке. Ещё с муфточкой в тон. Светленькие кудри, бледное личико. Правда, выражение лица жутко неприятное, злобное. Будто бы она зрителю битого стекла в ботинки насыпала, шланг тормозов перерезала и отравы в чай бросила, а теперь ждёт, что будет.
— Похожа, — первым подал голос Дриго. — На купчиху.
— О, кстати! — Чанга сунула копию проклятых «Ранеток» Яне, которая взяла полотно с таким отвращением, будто ей вручили банку с мадагаскарскими тараканами.
Сама скаутша снова стала швыряться в картинах, вытащила одну и продемонстрировала остальным. В воздухе явно пахнуло мертвечиной. Да и сюжет полотна соответствовал — мужчина в гробу, вокруг — мрачные люди с горящими свечками. Все бледные, лица неприятные, грубые, каменные. Рядом с гробом сидит молодая женщина в чёрном платье. Видимо, вдова. Завалилась набок, будто убита горем. Только вот под платочком, которым она прикрывает лицо, явно видно, что она не плачет, смотрит спокойно и сосредоточено. А ещё она на позднем сроке беременности, и живот лежит у неё на коленях будто огромный валун.
— Никого не напоминает? — спросила Чанга, двинув бровями.
— Купчиха! — щёлкнул пальцами Дриго. Почему-то на сей раз из его руки искры не разлетелись.
— Действительно, — пробормотал Кочергин, присматриваясь. И правда, у жены покойника то же самое неприятное, но красивое лицо, что на портрете в детской. И от картины явно несёт дохлятиной. И почему-то землёй.
— Называется «Перед отпеванием», — пояснила Чанга.
— Он что, прах и могильную землю в краски подмешал? — задумчиво проговорил Кочергин, выпрямляясь. — Зачем?
— Маньяк, — резко выдала Яна.
Кочергин почесал зудящий шрам. Что получалось. Шварцстрем женился на вдове купца? Беременной, ага. От кого дитятко?
— Нет, — вслух произнёс Кочергин.
— Что — нет? — переспросила Яна.
Кочергин понял, что оплошал, и от стыда шрам зачесался сильнее.
— Он не женился на вдове, — пояснил Кочергин скорее себе самому, чем остальным. — На портрете была её старая фамилия, по мужу-купцу. Просто он сделал ей ребёнка, потом купец умер, а девочку забрал барон.
— Не сходится, — покачала головой Яна. — Девочка не была бы баронессой.
— Значит, остаётся один вариант. Купчиха вскоре после родов отправилась вслед за мужем. — Кочергин заставил себя убрать руку от лица, чтобы не расчесать шрам до крови.
— Якобы сироту призрел, пожаловал ей свой титул, — кивнул Дриго. — Такое может быть.
И всё же, все эти жутковатые истории никак не приближали сыщика и компанию к проклятой картине. Разве что стало чуть понятнее, откуда вообще взялась девочка. Только что это даёт.