Чем бы ни досадил его сверстник всадникам Агароссы, Лилле ему не завидовал. Агароссцы славились своей свирепостью. Лучшая в мире, после рыцарской, конница не завоевала весь мир только благодаря вражде с собственной пехотой. Этой стране была знакома диктатура, но она не имела одного правителя. Шесть тиранов шести городов конкурировали между собой, но прежде всего – с нежелавшими признавать их тиранию вольными всадниками. В городских боях не было шансов у конников, в поле всадники громили городскую пехоту, поэтому со временем установился некий паритет. Всадники по-прежнему не платили налоги и подчинялись не тиранам, а собственным клановым королевам, но обязывались защищать любой из городов Агароссы при первой же опасности, в свою очередь, получая скидку при покупке товаров в ремесленных мастерских.
Лилле даже обрадовался возможности рассмотреть вблизи легендарных всадников, ничего не опасаясь. Каждый из них носил тяжёлый, но открытый шлем, с которого спускались на шею тугие косички из плотной кожи, которые с крушта Лилле принимал за волосы. А, оказалось, агароссцы, действительно, носили длинные волосы, но таким манером, чтобы они спадали на грудь, а не на спину.
Кожаные латы, украшенные боевыми узорами и усиленные стальными пластинами, закрывали их торс, плечи и частично руки. На ногах никаких доспехов эти воины не носили.
Вооружён каждый из них был композитным луком, стрелами и шестью тяжёлыми дротами плюс длинные сабли. Тактику копейного тарана всадники Агароссы не использовали, рыцарский клин предпочитали в бою рассеивать, а потом уже добивать поодиночке огромными молотами. Это оружие носил только командир шестёрки – первичной тактической единицы всадников.
Лошади всадников Агароссы, такие же высокие, как рыцарские, но значительно легче их, не были облачены ни в доспехи, ни в попоны, но носили на шкуре рисунки, которые, как помнил Лилле, означали принадлежность к одному из тридцати шести кланов.
По дороге к лагерю он успел даже поговорить с командиром и узнал некоторые интересные подробности о быте Агароссы, каких не слышал даже от учителей Миртару.
Благодушное настроение Лилле улетучилось, когда он увидел хозяйку лагеря.
– Какая неслыханная удача! Ну что, Молчун, не забыл меня? Неважно, главное, я тебя никогда не забуду!
Подростку показалось, что он спит. «Не может быть, – читалось на его лице. – Муж нашёл тебя в другой стране, не в Агароссе».
– Удивлён? Я была в гостях там, откуда, ты думал, я родом. Дипломатический визит клановой королевы с семьёй. Кто ж знал, что клановая принцесса так увлечётся одним подростком в гостинице, что отречётся от жезла власти?
Лилле предпринял отчаянную попытку бежать, и только погубил напрасно великолепного коня – сразу три стрелы настигли его.
– Вытащите эту юную тварь из-под лошади и крепко свяжите. Ваша клановая королева обещала вам потеху? Она близка! Казнь юноши по прозвищу Молчун затмит всё, что вы знали о смертельных пытках раньше!
Это Рами сказала своим воинам на родном языке, которого Лилле не знал. А Лилле сообщила на круштанском, что:
– Надо было всё-таки оставить мне сына.
К разочарованию Рами, Лилле выслушал без тени волнения все подробности многодневной пытки с летальным финалом, которую ему придумали гораздые на такие вещи всадники Агароссы. Мальчик Миртару словно абстрагировался от происходящего, будто и не с ним всё это происходит.
– Ну, ничего, я всё предусмотрела. Когда мимо пролетят крушты, ты оживёшь. Ты будешь умирать, думая о родном панцире и Сонной Долине. Тебя начнут терзать с появлением первого крушта в небе, а твоё изуродованное тело бросят в первый снег.
После этого запаниковавшего, сразу вышедшего из ступора Лилле бросили в яму и закрыли решёткой.
Ему оставили все его вещи, кроме оружия, поэтому первое, что сделал Лилле, – это взял лютню. Он уже успел выучить пару простейших переборов. В песнях струн его душа успокоилась, а затем инструмент выпал из рук, и мальчику Миртару приснился сон.
Он видел маму и папу и, конечно, родной крушт. Величественно-прекрасный на фоне вечерней пустоши. Пожалуй, любоваться круштом со стороны доставляло не меньше удовольствия, чем созерцать нижний мир с его Гребня. Сравнивая эти два вида в своей голове – с панциря крушта и на панцирь крушта – Молчун вдруг осознал единство обоих миров и удивился, почему даже Мудрейшие их так упорно разделяют. Что-то похожее Лилле испытал, когда пробовал себя на крестьянской ниве, и придумал теорию о Матери Круштов размером с ойкумену. Но то были измышления пытливого разума, а ныне он чувствовал сердцем связь неба и земли. И если тогда он испытал стыд святотатства, то сейчас не находил в своих предположениях ничего кощунственного.
«Если бы ещё избавиться от раздвоения мира на “вблизи” и “вдали”» – подумал Лилле и проснулся.
Ему принесли еду и питьё, и первое и второе дрянного качества, и спустили на верёвке ведро для отправления естественных надобностей.
