– Как я устал творить один, как давно ждал соавтора! Запомни, друг! Этим миром правят не воины, не купцы! Мы – главные здесь люди! Мы, волшебники слова, служители муз, можем заставить воина воевать в неправедной войне и тратиться самого прижимистого купца. Сочиняя тексты для бродячих сказителей, мы смиряем с их тяжкой участью крестьян. И какой бы священник нашёл паству, если бы мы не переложили сложные религиозные тексты на понятный любому язык?
– Вы сволочи, которые не дают менять в лучшую сторону нижний мир, предлагая погрузиться в его идеализированную копию, – холодно сказал Лилле и с выражением величайшего отвращения отодвинул от себя мужчину. – Со своими враками вы хуже наших юношей Миртару, они-то свои легенды сочиняют не ради денег, и, наверное, где-то сами верят в них.
Подросток вышел в коридор.
– Что же ты собираешься делать? – бросил ему в спину встревоженный хозяин башни.
Лилле остановился.
– Я закончу твою историю так, чтобы никто не пострадал, – сказал он после короткого раздумья.
– Это будет нелегко. Может, вместе накидаем варианты? – предложил автор лживых легенд.
– Не бойся, я справлюсь – заверил Лилле и добавил, усмехнувшись: – Я же, как ты выражаешься, творческий человек.
Он действительно справился. Его история начиналась со слов: «Она просто ушла на небо», а её конец заставил даже самых суровых рыцарей утирать кулаком глаза.
Пока в лагере готовились торжества в его честь, Лилле решил провести время один. Он очень в этом нуждался.
Как только Лилле отошёл достаточно от лагеря, он дал волю своим чувствам. Подросток рыдал, как не рыдают младенцы, бил себя ладонями по лицу и кулаками в грудь, катался по траве и выл подстреленным насмерть волком.
Он злился на себя, на свою мягкотелость, что оставил в живых человека, который делал деньги на крови. На наивность рыцарей, веривших ему. Но больше всего слёз из него выплеснула не бессильная злоба, а опустошающее разочарование. Нет, не в леди Матильде, которая, оказывается, никогда не существовала. А в том процессе, который её породил.
Никогда раньше он не занимался творчеством, но понимал, что только для него рождён. Каждый человек, который знал его, был убеждён, что Лилле рано или поздно возьмётся или за кисть, или за перо, предсказывал ему в Миртару карьеру служителя муз.
Лилле не отзывался на зов натуры раньше просто потому, что не знал цели: а зачем люди творят? И теперь, когда ему открылась ужасная правда, не хотел иметь ничего общего с творчеством.
Даже сейчас, погрузившись в безудержные страдания, краешком сознания он отмечал, что луна сегодня напоминает пленницу, которая робко выглядывает из темницы в поисках спасителя, трава пахнет ужином матери, а в криках ночных птиц слышатся жалобы на искалеченную сотнями подкованных копыт природу.
Половину жизни бы отдал теперь Лилле, чтобы луна для него была просто луной, травы просто травами, а голоса птиц не содержали ничего лишнего.
– Эй, а вот и наш славный мальчик, который обрёл и потерял леди Матильду в одну ночь! А ты знаешь, что у тебя совсем немного времени, чтобы привести себя в порядок к пиру в твою честь? Бог ты мой, ты так и провалялся всю ночь прямо на траве?
Когда Лилле убедился, что его разбудил менестрель, тот самый, который обещал сложить о нём балладу, то проклял всё на свете – хватит с него творческих людей, сыт по горло их ложью.
А Яивер Жаворонок словно не замечал, что ему здесь не рады. Он помог Лилле подняться, панибратски похлопал его по плечу и предложил согреться после холодной ночи молодым вином в его палатке.
– Я дал клятву больше никогда не пить хмельного! – очень вовремя вспомнилось Лилле.
– Тогда просто умоешься, сменишь бельё и поешь! – засмеялся менестрель.
Сопротивляться такому назойливому гостеприимству не было никакой возможности. В палатке у Яивера нашлась свежая рубаха, более чем достаточно воды для умывания, кусок душистого мыла и миска очень вкусной похлёбки.
Приведя себя в порядок, насытившись и застирав лично старую рубаху (в ледяной воде и с минимумом мыла, чтобы не повредить карту Миртару), Лилле почувствовал себя намного лучше. Он извинился перед менестрелем за свою прежнюю неприветливость. Менестрель, разумеется, захотел узнать её причины.
– Злые взгляды как дым – не приходят сами собой. Какой огонь жёг твою душу?
– Разочарование.
– Принимай его спокойнее. Это лишь угрюмый привратник у порога новых открытий. Леди Матильда исчезла, но в жизни у тебя ещё будут женщины.
– Дело не в леди Матильде. Я разочаровался… в тебе.
– Во мне? Мы едва знакомы!
– Не в тебе самом, а в таких, как ты.
Менестрель подкрутил ус и попросил Лилле не продолжать.
– Ты, верно, столкнулся с подлецом, который говорит, что служит музам, а на деле – своему кошельку, интересам сильных мира сего и собственному тщеславию.
– Можно и так сказать. А что, разве бывают другие… творцы?
– Конечно! Ничто человеческое нам не чуждо. Дурное, в том числе. Но подлецов среди нас не больше, чем среди других людей.
