– Да не знаю, как он выглядел, лицо чумазое! Это я потом скумекал, что он нарочно выпачкался, чтобы искать было тяжелей. Попросился переночевать, мол, пустите сиротку, обогрейте, – а потом меня обчистил и дёру дал!
Келли обменялась с Варэком взглядами.
– Да, родная, да, – прошептал Варэк на круштанском. – Это очень похоже на твоего брата.
– Ну, да у меня найдётся на него управа! – потёр руки кузнец. – Ищейке королевской Сею Хитрому моя кираса когда-то жизнь спасла. Пришёл черёд отдавать долг. Хитрый сейчас в летнем дворце короля, я сына послал с весточкой. Вернётся в столицу – сыщет голубчика. Через недели полторы от силы приведёт мне его на верёвочке. Я этому прохвосту не спущу за малолетство! Я ему, пламенем горна клянусь, все рёбра пересчитаю!
– Умоляю, не губите его, это мой брат! – выпалила Келли.
– Он непутёвый, позорит семью, но всё равно родич. Мне очень стыдно за его проделки! Возьмите наших лошадей в уплату, но только не трогайте его!
Она говорила так горячо и искренне, что сердце сурового силача дрогнуло.
– Твоя взяла, заморыш. Не буду я эту мразь калечить. Но только лошади мне ваши без надобности. У меня тоже совесть есть – лошадки добрые, а он, по чести, не так уж много и украл. Коли хотите его вину загладить, вы лучше делом подсобите. Я ж, балда, сына отослал, совсем про заказ забыл. Важный заказ, не успею в срок, мне ещё дальше предместья бежать придётся. А как тут одному успеть, без подмастерьев? От тебя, конечно, в кузне никакой пользы. А вот у приятеля твоего вроде силушка есть, знатный кузнец из него получится!
Кузнец, не дожидаясь согласия Варэка, бесцеремонно пощупал его бицепс.
– Есть силушка-то, а? А ну-ка вдарь мне! Вдарь! Прямо по брюху, не робей!
Взбешённый Варэк с радостью принял приглашение и вложил весь свой вес, всё бойцовское умение, всю давно копившуюся злобу на кузнеца в этот удар. Но его кулак заставил силача из предместья лишь слегка согнуться. Однако и этого хватило, чтобы тот рассыпался в похвалах «приятелю заморыша».
– Что ж, говорят, Миртару прошло впустую, если не попробовал ни одно ремесло! – философски заметил Варэк, надевая фартук подмастерья.
Работе предшествовал ряд ритуалов, до которых Варэку не было бы никакого дела, если бы он не представился пилигримом. Пришлось изображать религиозный пыл.
– Конечно, я верую в Бога единого и церковь его! – обиделся кузнец. – Я не какой-то там язычник с летающего жука размером с дом. Вот только говорят, что таких здоровенных жуков нет на свете, во всяком случае, я ни одного не видел. А вот подмастерьев обожжённых насмотрелся до одури. Так что или повторяй за мной, или не жалуйся, коли Огонь тебя накажет.
Огонь кузнец считал живым существом. Лилле бы не удержался и стал объяснять основы круштанской веры: огонь сам по себе не имеет души, только служит домом для огненных духов. А Варэк просто принял к сведению все кузнечные традиции – не плевать в пламя, не сидеть на наковальне, не брать чужой инструмент и прочие мелочи, которые могли обидеть Огонь.
Он, конечно, рассчитывал, что его научат ковать мечи, в крайнем случае – боевые топоры. И не смог скрыть разочарования, что это будут всего лишь ворота, пусть даже и в королевский парк.
– Ты нос-то не вороти! – нахмурился кузнец, прочтя по лицу Варэка всё, что он об этом заказе думает. – Кто видит меч, кроме воина? Только его противник, да и то недолго. А эти ворота будут видеть все. И ежели не оплошаю, то заказ на голову льва для городских ворот получу. А ты хоть знаешь, что такое городские ворота?
Рассказ кузнеца вышел таким увлекательным, что Варэк поделился им потом с Келли. И пожалел, что следующий заказ кузнец исполнит без него. И уж навсегда понял, что красота металла прячется не только в оружии. И больше не спрашивал, почему для её владельца кузня ничем не отличалась от храма. За одним исключением.
– Это в церкви ругаться нельзя. А в кузне без грубого словца ничего не сладится. Поэтому не показывай мне тут обиженного, как давеча. И сам покричать не стесняйся, а на меня не серчай.
– Не буду серчать. Вы же будете ругаться на астрейском? Я не знаю местного языка.
Кузнец засмеялся и приказал Варэку раздувать мехи. Потом пришёл черёд доставать клещами раскалённый прут и держать его, пока мастер работал молотом, придавая горячему металлу нужную форму.
– Остыл, остыл уже, разве сам не видишь – ковка не идёт? Осёл ты и сын ослицы, навязался на мою голову, чтоб тебе пусто было! Тащи на угли!
Даже если бы Варэк понимал астрейский, он всё равно бы ничего не разобрал, а о требованиях кузнеца догадался по его жестам. Когда вечером подросток опустил руки, все в мелких ожогах, в холодную воду, то ничего не мог вспомнить из своего первого дня в кузне, кроме оглушающего звона. Но уже на следующий день он привык и к нему, и к следам, которыми его метило несговорчивое пламя.
– Огонь – он такой. Его даже чёрт боится, хоть и живёт в геенне. А мы не боимся, поэтому черти нам не страшны.
Привык он и к переменам в настроении кузнеца, когда грубый мужик в кузне превращался за столом в добродушного и словоохотливого хозяина.
