Предположения Лилле подтвердились: закон нашёл себе новую жертву, а обыватель – поводы для пересудов. В объявлениях «разыскиваются» мелькали совсем другие лица, и ни в одном из тех немногих разговоров, которые он услышал на Странникусе, не всплывала пикантная история со святотатцами в замке барона. Лилле настолько осмелел, что даже переночевал один раз в часовне.
Деревня встретила его молчанием – все были на работе. Пёс старосты ещё не успел забыть запах ребят Миртару, что играло на руку Лилле. Его тяготили возможные объяснения. Нет, он просто оставит поясок на видном месте и приложит записку с извинениями, Странникуса старосты должно хватить, чтобы её прочесть.
Пока Лилле искал, где староста прячет положенные ему по статусу чернила и бумагу или пергамент, дверь скрипнула, и на пороге показалась Джелли.
Лилле выругался на круштанском. Он вернулся, чтобы его не считали вором, а со стороны смотрелось – чтобы совершить новую кражу. И ничего не объяснишь, даже если преодолеешь привычную немоту перед девушками: для этой девчонки Странникус как для него грамота Малькирики.
– Я пришёл с миром! – громко произнёс Лилле на байзерском фразу из разговорника Миртару и проклял собственное высокомерие – именно оно помешало ему воспользоваться поводом, чтобы продвинуться в изучении местного языка.
С его способностями даже такого короткого столования в деревне вполне хватило бы, чтобы выйти на новый уровень. Но Лилле решил, что если уж учить язык, то у более благородных носителей, чтобы не нахвататься жаргонизмов и просторечий.
Теоретически можно было скомбинировать фразу «Я возвращаю это» из фраз «Это что?» и «Возвращаюсь домой», а с местоимения «я» вообще начинается каждое второе слово в разговорнике. Вот только дословный перевод не всегда отражает общий смысл. Та же фраза «Я пришёл с миром» требовала только на байзерском четыре слова, на валлонском – уже шесть, а на астрейском – все семь.
Разговорник нёс чисто фонетическую функцию, он не учил мальчиков Миртару грамматике чужого языка. Неудивительно, что когда Лилле попробовал анатомировать фразы, в которых понимал только общий смысл, и сшить ампутированные слова в новое предложение, это вызвало смех коренной байзерки.
Лилле махнул рукой и просто оставил поясок на столе, но Джелли нагнала его в дверях и вернула поясок обратно. Её лицо выражало искреннюю обиду. Видимо, этот подарок старосте готовила всё-таки её мать, а она ничего не знала.
Парень, закатив глаза, перешёл на язык жестов. Показал пальцем на поясок, потом на себя, потом помотал головой: мол, нет, не моё, – и положил поясок туда, где ему место.
И опять Джелли догнала его, чтобы отдать поясок обратно в руки.
Лилле часто слышал насмешки юношей Миртару над недалёкостью крестьянских девушек, но до этого случая считал, что они несколько преувеличивают. И только теперь понял – преуменьшают. Пришлось всё повторить, вложив больше эмоций в жестикуляцию. В этот раз девушка, кажется, поняла, что Лилле не считает поясок своим. И не стала ничего возвращать, просто пригласила жестом перекусить на дорожку. Лилле опасался, что скоро ещё кто-то из семейства вернётся, но перед запахом свежего хлеба не мог устоять.
Фразы «Спасибо» и «До свидания» в разговорнике присутствовали, поэтому невежливым свой мгновенный уход после трапезы Лилле не считал. Однако ему опять пришлось вернуться. Ведомый каким-то нехорошим предчувствием, Лилле, только отойдя от дома старосты, засунул руку в сумку и нашёл там всё тот же поясок.
Тут было две версии: или Молчун сошёл с ума, или проклятая девчонка незаметно положила ему поясок, пока он ел.
– Это что? – спросил Лилле, бросив поясок под ноги Джелли, и добавил ещё одну фразу из разговорника, не прямо, но больше всего подходившую по смыслу к ситуации. – В чём я виноват?
Девушка дрожащими от волнения руками опоясала Лилле, и парень всё понял.
Он зря возвращался. Этот поясок – подарок не старосте. Это подарок ему.
Полный досады, Лилле хотел обругать девушку, разумеется, на круштанском, но с надеждой, что она поймёт всё по интонации. Но от кротости, с которой она смотрела на него, таяло сердце.
Лилле решил, что тоже должен оставить что-то о себе на память.
– Вот и пригодился твой браслет, Келли! – сказал он, украсив руку Джелли.
Джелли улыбнулась. Лилле улыбнулся ей в ответ и, поклонившись, ушёл.
У пруда, заросшего камышами, он остановился, чтобы наполнить флягу, и чуть не выронил её, когда увидел, наклонившись к воде, отражение Джелли позади себя.
– О, духи воды, я же принял её подарок! – взмолился Лилле. – Чего она теперь-то от меня хочет?
Духи промолчали, а девушка недолго мучила его с ответом.
Первый поцелуй Лилле был внезапным, как бросок рыси, но приятным, как мурлыкание котёнка. И на поцелуе всё не закончилось.
– Что ты делаешь? Оденься немедленно! Нас могут увидеть!
Толку-то? Для Джелли его увещевания были бессмысленным набором слов. А Лилле со всей его праведностью круштана оставался обычным мальчиком-подростком со всеми привычными такому возрасту томлениями. Поэтому сопротивлялся недолго.
