– Во-о-от! – тыкнул пальцем в небо Кудайберген. – У нас тоже ритуалов и правил много, не без этого. Только мы делим: есть шариат и тарикат. Тарикат – это путь, а шариат – правила, ритуалы. Хорошие, мудрые правила, цель которых – чистота тела и порядок в мыслях. Вот только, знаешь, я встречал много, очень много людей, которые оразу держат, намаз пять раз в день читают… Прямо-таки праведники! А сами потом, после намаза, воруют, грабят, обманывают. И вот получается, что форму они повторяют, а каких-то самых важных ключей не имеют, чтоб за формой этой раскрыть содержание. И ты спросишь, а где же эти ключи взять? Ключи-то есть, только их не всем дают, понимаешь? Там они где-то, в Мекке, в Ватикане, в Иерусалиме…
Кудайберген допил чай, поставил пиалку на стол и откинулся на стуле, довольно улыбаясь.
– Ну а я сам свой ключ нашел. Аллах, конечно, рассудит, но, по мне, так ключ – это совесть. Совесть – это что? Это Создателя весть. Со-весть. Понимаешь? То есть, по мне, так важнее тарикату следовать, на пути своем к совести прислушиваться, к сердцу и разуму, меру соблюдать во всем, любовь искать в сердце ко всем, кто тебя окружает, – вот это и есть ключ, и больше никакие другие ключи не нужны. Все, что надо, само откроется, когда время придет.
– Слушай, Кудайберген, он ведь там всех поубивал, наверное, – вымученно сказал Игорь. – А я здесь сижу, чай пью.
– Вот! – закричал Кудайберген. – Вот это и есть совесть! Но ты не переживай, брат. Дулат ведь все наперед знает. Он подготовился.
– Не знаю, не знаю, – покачал головой Игорь. От чая его бросило в пот, а потом сразу начало знобить. – Слушай, я, кажется, совсем разболелся. Как только сюда приехал, так у меня то живот крутит, то температура поднимается, то дышать становится трудно.
– Это нормально, дорогой! – улыбнулся Кудайберген. – Нет человека, который бы не был подвержен болезням. Все болеют: и святые, и преступники, и богачи, и нищие. Ты слишком сильно заботишься о своей болезни. Заботься лучше о себе.
– Заботься лучше о себе, – медленно повторил Игорь. – У меня ощущение, что кто-то мне уже это говорил. Может быть, Махмудик? Ты знаешь, я тогда у Махмудика так много всего понял. И все забыл.
– Ты не забыл, – Кудайберген встал и принялся убирать посуду со стола. – Оно все у тебя внутри. Самые важные знания – они ведь приходят в тумане. Всегда трудно подобрать нужные слова. Это как перевод поэзии на другой язык. Как ни старайся, а что-нибудь потеряешь или что-нибудь приврешь. Но иногда нужно сказать – и только тогда поймешь по-настоящему. Пойдем внутрь. Скоро время истечет.
– Время? – переспросил Игорь. – Время чего?
– Дулат говорил, что тебя нужно ровно на два часа задержать, а потом все.
– Откуда Дулат знал, что я… – удивленно воскликнул Игорь и тут же осекся. – Впрочем… А что все?
– Все, свободен! – засмеялся Кудайберген. – Иди к Дине. Домой ее нужно вести.
Роза плакала, сидя на скамейке у ворот. Дулата нигде не было видно. Дина кинулась к маме, обняла. Роза изо всех сил прижала к себе Дину так, что со стороны казалось: еще чуть-чуть – и сломает, подняла заплаканные глаза.
– Счастье-то какое! – всхлипнула она. – Живы все. Все живы.
– Что здесь произошло, Роза? – Игорь почувствовал себя неудобно, возвышаясь над ними, и присел на корточки.
– Этот рыжий, – Роза улыбнулась, всхлипнула и покачала головой. – Я ведь и не узнала сразу. Аманбек ведь это был. Конечно, бороду отрастил, в капюшон спрятался. Понимал, что узнаем, стыдился, наверное.
– Аманбек… – наморщил лоб Игорь, пытаясь вспомнить. – Это же… пропавший муж Алуы, что ли?
– Ага, он. Как вы с Диной исчезли, Чингис вообще разъярился. А Аманбек все его успокаивал. Только без толку. Я уж думала, что все, конец нам. Молиться начала тихонько, просить, чтобы Аллах Махмудика пощадил. Я ведь его в доме заперла, в кладовке. Предчувствовала, что добром все это не кончится.
Дина промычала что-то, прячась у мамы под мышкой, и Роза погладила ее по волосам.
