Друг за другом в траве заводились сверчки, и казалось, что этот стрекот создается самим дрожащим вокруг них воздухом.
– Чингиса не жалко вам? – спросил Игорь. – Он же, получается, брат ваш.
– Знаешь, в чем главная вселенская справедливость? – вздохнув, ответил Дулат. – В том, что любой проступок должен быть наказан. И в то же время любой проступок может быть прощен. Вот и все. Таков закон и таков приговор – всегда и во всех случаях.
Из окна дома выглянул Махмудик и крикнул:
– Чай готов! Мама зовет!
– Иди, чаю попей, – предложил Дулат. – А я еще здесь посижу, воздухом подышу. Давай, орыс, сау бол[33].
Еркебулан еще вчера забрал, наконец, свою машину из ремонта и вызвался отвезти Игоря в город. Бану наготовила им в дорогу закусок. Игорь не хотел долгих проводов, поэтому предложил отправиться в путь рано утром.
Но утром у дома собралась половина аула.
– У нас вести расходятся быстро, – смеялся Еркебулан.
Люди хлопали Игоря по спине, засовывали в багажник старенькой «семерки» Еркебулана гостинцы, давали напутствия. Улыбался во все свои золотые зубы Валера, рассказывая соседям новые подробности о том, как они с Игорем толкали автобус. Заглянул Нуржан, торопливо обнял и сразу уехал на тракторе по своим делам. Не пришли Имангалиевы, но Игорь и не ожидал их увидеть, они успели попрощаться вчера. Интервью у Махмудика он, правда, так и не взял, но в этом уже и не было необходимости. А вот Алуу ему увидеть хотелось.
– Давай заедем к ней, – попросил он Еркебулана.
– Да без проблем.
Водил Еркебулан хорошо: не дергался, не тормозил резко, все движения были выверенными и точными. В машине пахло шерстью и по́том, но от этого становилось даже как-то уютно. Игорь подумал, что, наверное, здесь было бы приятно вздремнуть на заднем сиденье, укутавшись в плед, и особенно во время дождя.
– Иди прощайся, – сказал Еркебулан, притормозив у дома Алуы. – Я тебя здесь подожду.
Игорь постучал, и дверь сразу открылась. Алуа явно только недавно проснулась. Волосы были спутаны, рубашка накинута второпях.
– Проходите, я сейчас, – попросила она и ускользнула в глубину дома.
Игорь пошел на кухню – дорогу он знал, – уселся там на краешек табуретки. На стене тикали часы. Мерно жужжал низкий широкий холодильник.
– Ну вот. – Алуа проскочила мимо него к плите, включила газ, поставила чайник. Теперь у нее была коса – длинная, тяжелая.
– Я ненадолго, – кашлянув, сказал Игорь. – Хотел до свиданья сказать. Уезжаю. Меня снаружи Еркебулан ждет.
– Что ж, – улыбнулась Алуа. – Будет время и желание – заглядывайте к нам, будем рады.
– Я тоже буду рад, – согласился Игорь.
Чайник присвистывал. Игорь крутил пальцем по шершавому узору на скатерти.
– А почему вы с Аманбеком не уехали, не поговорили даже с ним? – поднял он глаза.
– Знаете, – Алуа подошла к окну, выглянула наружу. – Он хороший человек. Но ведь… Не знаю, как сказать. Это как качели. Мир такой. Сначала в одну сторону качнется, потом в другую. Аманбек меня подвел в прошлом. А сейчас выручил, спас. И теперь все хорошо, все стало на свои места.
– И как же вы… дальше?
– А как? Как жила все эти годы, так и буду жить, – Алуа обернулась к нему и улыбнулась. – Да вы не переживайте. Помните, что с вами тогда произошло, когда Махмудик на кобызе играл? Вот я для этого и живу. А Аманбек… Аманбек – это совсем другое.
Перед тем как уйти, Игорь обнял ее, и они несколько секунд стояли замерев.
– Прощайте, – сказал он и вышел из дома.
Ладони у Еркебулана были жесткие, широкие, с короткими пальцами. Они крепко обхватывали руль, практически сливаясь с ним в единый сложный каркас.
– Чувствую, что в этот раз будет девочка, – признался он Игорю, не отрывая взгляда от дороги. – Ну и отлично. Помогать Бану будет. Два пацана и девчонка – хорошая компания. И уж я все сделаю, чтобы они в людей выросли. А в ауле или в городе – неважно. Человек везде выживет, если захочет.
Дорога была ухабистой, неровной, поэтому ехали медленно, объезжая самые страшные ямы. Небо заволокло серебристыми плотными облаками. Говорить уже ни о чем не хотелось. Еркебулан тихонько включил музыку. Игорь смотрел в окно и думал, что никогда сюда не вернется. Это казалось невозможным – вернуться. Как невозможно вернуться в детство или в сон. Степь уходила далеко-далеко, переливалась разноцветьем, и легкая тень от их машины тянулась к расплывчатому горизонту. Вдоль дороги время от времени возникали столбики любопытных сусликов, а в некоторых местах в земле появлялись дрожащие нефтяной радугой лужи – словно следы гигантских копыт. Игорь смотрел, как просыпается этот мир, и вдруг понял, что улыбается. Рот сам собой растягивался все шире и шире, и он, не выдержав, наконец рассмеялся в голос.
