На одной из таких прогулок Степаныч и увидел ее. Была она крепкая, высокая – на голову выше Степаныча – и одета легко, несмотря на холод. На ногах плотные обтягивающие лосины и желтые кроссовки, сверху короткий пуховичок, а на голове вязаная шапка петушком. Степаныч шел, а она пробежала мимо него, обогнала и побежала дальше, по-спортивному упруго отталкиваясь от земли. Степаныч посмотрел на ее покачивающийся крепкий зад и невольно побежал следом, но быстро запыхался, и зад, все так же покачиваясь, исчез за поворотом.
Это не было любовью с первого взгляда, но Степаныча зацепило. К концу недели он уже знал обычный маршрут незнакомки-спортсменки. Бегала она всегда по утрам, с девяти до десяти, делала три-четыре круга по Парку панфиловцев, а потом бежала вверх по Валиханова до Академии наук и исчезала в одном из соседних дворов.
Познакомиться с ней Степаныч еще не решался, но страсть его разгоралась все сильнее.
Шанс выпал внезапно, как, впрочем, и всегда. На улице был мороз, гололед, а Степаныч под ноги не очень-то глядел. Он все вертел головой, высматривая свою спортсменку. Пробежал трусцой мимо Вечного огня, мимо особенно желтого сегодня Вознесенского собора, повернул на центральную парковую дорожку и вдруг что-то увидел, увидел лишь на мгновение. Темная полоса мелькнула у него перед глазами. То ли дерево выставило навстречу тонкую, гибкую ветку без листьев, то ли хулиганы проволоку между кустов натянули. Степаныч среагировал невольно, на бегу, пытаясь пригнуться, проскочить, увернуться от неожиданного препятствия, но дернулся сильнее нужного. Ноги поехали, заскользили, и Степаныч грохнулся прямо посреди парка. И упал-то так неудачно, набок, подвернув под себя запястье. Он начал с трудом подниматься и тут же почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватывают его под мышками. Степанычу даже на мгновенье почудилось, что он перенесся в детство, стал снова мальчишкой, ободравшим колено мальчуганом и мамины теплые руки поднимают его с земли.
– Вы в порядке? – Голос оказался вовсе не маминым, низким, хрипловатым.
Степаныч обернулся и увидел ее – все в том же петушке. У нее были светло-голубые, почти прозрачные глаза и по-зимнему загорелое обветренное лицо с тонкими, еле заметными сухими морщинками.
– Я… – сказал Степаныч и посмотрел на запястье. – Я, кажется, руку сломал.
По дороге в травмпункт они познакомились. Степаныч сидел совсем рядом с ней на заднем сиденье такси, и она первой протянула свою крепкую ладошку.
– Меня Тоня зовут. Антонина. А вас?
Степаныч неловко пожал ее ладошку здоровой рукой.
– Я Виктор Степанович. И давайте, Тоня, сразу на «ты».
– Не, я так не могу, вы все-таки…
– Ты, Тоня. Ты. Правда. Без обиняков. Ты ж мне жизнь практически спасла.
– Куда уж там, жизнь… – засмеялась Тоня. – Виктор Степаныч, да? Ладно, Степаныч, как хочешь. На «ты», так на «ты».
В травмпункте Степанычу быстро сделали рентген, нашли трещину и наскоро наложили гипс.
– Там в коридоре дочка ваша или внучка? – спросил молодой парень, обматывая руку Степаныча бинтом и рассыпая гипс, как муку.
– Дочка, – сказал Степаныч, нахмурившись.
Назар открыл дверь своим ключом, разулся и прошел на кухню. Абай полулежал на кухонном диванчике и хмуро потягивал чай из кисайки[35] с «огурцами». На подоконнике работал телевизор, но звук был отключен.
– Абай, брат, тебе не надоело, а? – спросил Назар, присаживаясь напротив. – Ну что ты за человек такой? Ты до конца жизни так сидеть будешь?
Абай не отвечал. В экране телевизора открывался и закрывался рот.
– Вставай, пойдем прогуляемся, – уже настойчивее продолжил Назар. – Хоть воздухом подышишь. А то сидишь здесь, как… не знаю кто. Ведь три года уже сидишь. Заплесневел весь.
– Перестань, Назеке, – сказал мягко Абай, – садись, давай чай пить. Я только что заварил – свежий, крепкий. Куда торопиться? Воздух хороший только там, где можно дышать свободно. Так что какая разница, здесь или на улице.
– Есть разница.
– Да, есть, – согласился Абай, – там холодный снег, а здесь горячий чай. Я однозначно предпочитаю второе. Так что наливай. Себе наливай и мне добавь. Какой смысл из дома выходить? Говорят же, больше того, что тебе дано, все равно не узнаешь. Я тебе рассказывал про мешок с зернами?
– Нет. Что за мешок?
