Назар помотал отрицательно головой. Абай посмотрел на брата внимательно и снова опустил глаза.
– А у меня вот так было постоянно. Весь мир раньше состоял из этих веревок – темных, призрачных таких, натянутых во все стороны, только успевай пригибаться. Думаешь, я почему дома сижу? Потому что там, – Абай ткнул пальцем в окно, – одни ловушки. А я в армии еще устал ко всему готовым быть. Чуть что – рота, подъем! Сегодня здесь, а завтра командируют неизвестно куда. Всегда настороже. Думал, что отслужу двадцатник – и на пенсию, на гражданку. Думал, что на гражданке можно спокойно жить, ничего не бояться. А здесь еще хуже. Завернешь за угол, а там траншея выкопана, трубы опять меняют. Шагнешь в сторону, а там люк открытый. Скажешь слово, а на тебя в ответ ведро помоев выльют. Везде ловушки. Война идет, а врага не видно. Только чувство, что весь город словно паутиной опутан. Липкой, черной паутиной. И кто-то в эту паутину влип крепко. Кто-то еще дергается. Некоторые уже ядом отравленные. А я уворачивался, пригибался, старался… Все думал паука найти, разглядеть. Ведь если паутина есть, значит, и паук должен быть, так? А потом понял, что сам не замечаю, как запутываюсь. Вроде только разгляжу тень паука, а присмотрюсь – нет, просто муха в паутине бьется. Шум услышу – сразу туда, а там другая муха. И все жирные такие, лоснящиеся. Словно нарочно пауком оставленные, чтобы внимание отвлекать. Так и бегал. И ничего вроде не делал, а домой каждый раз возвращался измученным, руками-ногами пошевелить не мог. Потому что липнет паутина. Налипает на глаза, забивается в уши. И все вокруг такое: тронешь стекло в окне, а на пальце что-то черное, маслянистое. Встретишься взглядом с человеком, а у него глаза пустые, отравленные, изо рта яд льется…
Абай выдохнул с силой и выпил. Назар молчал, не зная, что сказать брату.
– Непонятно я говорю, да? – спросил Абай.
– Непонятно, – согласился Назар.
– Я и сам ничего не понимал поначалу, – продолжил Абай, – потому и заперся здесь. Хотел все обдумать как следует. Сидел, целыми днями телевизор смотрел. Надеялся, что смогу на паутину эту со стороны взглянуть. Родителей вспоминал. Вспоминал, как мы в детстве жили. Помнишь, на гаражи соседские лазили? А помнишь дядю Витю, бородатого такого? На белом «москвиче» ездил. И жена его тетя Вера. Они над нами жили. А напротив них семья Тулегеновых. Айдар постарше, а с Беком и Аселькой мы во дворе играли. Отца у них не было, а мама… как ее?..
– Гаухар-апай, – улыбнулся Назар, наполняя рюмки.
– Да, точно, Гаухар-апай нас яблоками все время кормила. Помнишь? У меня вот эти картинки прямо перед глазами стоят. Имена не все помню, а лица помню. Одноклассников, друзей, их родителей… А у наших родителей сколько было друзей! Домой приходили, веселые, с гитарами, песни пели, танцевали… Мама беш варила такой, что на запах весь дом сбегался. Помнишь? Какие-то все были… счастливые! Вспоминаю лица, и лица эти такие открытые, светлые, глаза ясные. А ведь трудные были времена. Жили все небогато. Мясо в магазинах не продавалось. Я помню, что отец за мясом специально в поселок ездил. А я мечтал о сосисках. Вот об этих серо-розовых страшных советских сосисках. – Абай усмехнулся. – А сейчас нет у людей счастья. В глазах только страх. Эх-х… Ладно, давай выпьем.
Они стукнулись с Назаром рюмками и выпили.
– Извини, разговорился я, – сказал Абай. – Редко сейчас получается поговорить.
– А помнишь Нину из второго подъезда? – спросил Назар и засмеялся. – Конечно, помнишь. Ты ей нравился. Но ты же у нас с детства колючий был. Как встречал ее, сразу иголки растопыривал.
– Она умерла год назад, – сказал Абай, и лицо его потемнело, словно втянулось вовнутрь. – Повесилась. Бек звонил, звал на похороны, а я не пошел. Давай помянем, раз вспомнили.
Они тихо выпили и долго сидели потом в тишине, думая каждый о своем, а может, об одном и том же.
Наконец Абай снова заговорил. Неожиданно громко зазвучал его голос в темной кухне.
– Я, знаешь, что думаю… Вот никому прежде не говорил, а тебе скажу. С тех пор как Нина умерла, так и думаю… Видишь ли, я раньше считал, что у нас во главе государства воры. – Абай крутил в пальцах пустую рюмку и не поднимал глаз на Назара. – И ничего, жил с этим, знаешь, привык к этой мысли. Старался, чтобы у меня поменьше украли, зарабатывал отчаянно, берег добро свое как мог. А сейчас гляжу вокруг себя и вижу, что ошибся, катастрофически ошибся. Не воры они, а убийцы…
Абай поднял голову, и Назар поразился, какой у него взгляд. Никакого света не было в этих глазах, только тьма бесконечно расширенного зрачка. А Абай заговорил быстрее, как будто ухватил мысль за самый хвост и теперь боялся выпустить, торопился подобрать нужные слова:
