– И я такой же. Сижу под столом, зубами от досады скрежещу, а вылезать боюсь. Поэтому глаза закрываю и представляю себе свою страну… – Абай и вправду прикрыл глаза, и голос его зазвучал по-новому, с чуждой ему хрипловатой нежностью. – Степь зеленая, тюльпаны, маки. Фазаны в кустах сиплыми голосами покрикивают. Вдалеке джейраны бегут – легко бегут, тонконогие, быстрые. И воздух такой чистый, что аж грудь распирает. А мимо чабан отару ведет, сам на коне, да два алабая рядом. Овцы мекают, жмутся друг к другу. И небо высокое-высокое, синее-синее… Представлю все это и понимаю, что за такое и жизнь отдать не жалко.
– Перестань, Абай, – сказал со слезами на глазах Назар. – Перестань, не говори так. Просто сердце мне разрываешь.
Абай умолк. Несколько мгновений он еще сидел молча, покачиваясь, как в трансе, а потом тихо, неуверенно замычал, затянул какой-то незнакомый Назару мотив.
– И все-таки не прав ты, – сказал наконец Назар, и Абай тут же умолк. – Прав, да не прав. Не от страха перед властью люди по домам сидят. Не власти люди боятся, а друг друга. Блатных боятся, потому что те безнаказанность свою чувствуют и беспредельничают. Бедных боятся, потому что у бедных обид много, а терять им нечего. Пришлых боятся за то, что чужие. Своих боятся за то, что свои знают слишком много. Мы во всем и во всех угрозу привыкли видеть. В каждом врага, изменника и вора подозреваем. Боимся… И правильно боимся! А как не бояться? Вот ты так говоришь, будто мы – стадо. Пастухи, мол, у нас бестолковые, потому и стадо голодное. А мне кажется, что беда как раз в том, что мы не стадо, а волки-одиночки. Каждый сам по себе и сам за себя. За добычу деремся, глотки таким же, как мы, грызем. Перед сильными волками прогибаемся, слабых – сами давим. Слов о единстве много, а единства нет. При этом другим не верим, а сами ничего делать не хотим.
– Ох, не знаю, Назеке, не знаю, – покачал головой Абай, – может, и так. Может быть, это замкнутый круг. Только от этого не легче. И если все так, то что же мы здесь делаем? Что мы здесь все еще делаем? Здесь, в грязном городе, где дышать нечем, среди людей, для которых чужая жизнь, чужое здоровье, чужое имущество – ничего не значат?.. Чего ждем? Пока станет еще хуже? Ведь каждый раз думаю, что все – это уже предел. Хуже быть не может. Но нет. Что ни новость, то спазм страха. Позавчера все говорили о том, что американцы у нас строят лабораторию особо опасных вирусов. Вчера обсуждали, что теперь наша страна станет всемирной урной для радиоактивных отходов. Сегодня только и говорят о том, что с неба падают обломки ракет. Раньше в Алматы люди землетрясения боялись, а сейчас уже почти не боятся. Сейчас пострашнее вещи происходят.
Абай встал и открыл форточку. Морозный воздух мигом проник в комнату, закружился по ней. Закачалась натянутая снаружи между стеной дома и окном паутина, оставшаяся еще с осени. В ней поблескивали снежные искры.
– Вот смотри, как красиво, – сказал Абай, – смотри сюда. Снег в паутине. И паука ведь давно нет. Может, спит, может, и умер уже. А паутина работает. Хотя ей и ловить-то зимой некого. Вот только они, белые мухи, и залетают. Странно это. Никто ловит никого. Ничто ловится никем. Не знаю, Назеке, не знаю… Иной раз думаю, а может, тоже – раз, и все. Как Нина…
И словно в ответ ему под окнами протяжно, по-волчьи завыла автомобильная сигнализация.
Вот уже несколько лет Гена жил один. Жил скучно и далеко от центра. Женщин к себе не водил. Иногда по вечерам выпивал бутылочку пивка в удовольствие, а чаще просто валялся перед телевизором, завернувшись в старое одеяло. В такие моменты ему казалось, что мир вовсе не так велик, как пишут в учебниках. Он сам и его комнатка – все становилось крохотным, мелким, способным уместиться на кончике пальца. Гене казалось, что человеческая цивилизация на земле выглядит так же странно, как если бы она возникла между колючками ежа. Он представлял, как ловит ежа, раздвигает его иголки, будто ветви, а там дома, дороги, натянутые между колючек веревки с бельем, высоковольтные трассы, снующие машины, маленькие суетливые люди…
