– Молодчина! – пробежав глазами расписку и пряча её в папку, покровительственно улыбнулся Мюллер. – Сразу заметно, что перед собой я вижу отважного лётчика, исполнителя воли фюрера. Веди себя так и дальше – в ближайшие дни тебе придётся вспомнить свои лётные характеристики.
Бомбили и интенсивно обстреливали центр. По длинным лабиринтам берлинских улиц, подобно каплям дождя, сыпались фугасные и зажигательные бомбы. У самих нацистов пропала способность бороться за победу, но доблестью солдата вермахта стало послушание всем приказам, исходящим из бункера. Красной Армии пока не удавалось надломить волю берлинцев к сопротивлению – они были в безнадёжном положении, но продолжали сражаться. Сам немецкий обыватель был весь охвачен чувством апокалипсиса, он точно знал, что Третий рейх, в пределах которого он живёт, обязан был заплатить неимоверно высокую цену за свой кровавый след в европейской истории, но как учит история, развеянный прах стучится в сердца. Не каждый немец в эти тяжёлые дни был готов проститься со своим прошлым.
В своей спальне обретавшийся в бункере Гитлер проснулся от гула артканонады. Сонный взор он устремил в потолочную перекладину. Всё для фюрера в этот день начиналось сначала. Кругом бушевавшая война докатила свой огненный прилив до «Цитадели». Были слышны отдалённые автоматно-пулемётные очереди, свист падающих на город бомб, переросший в ковровые бомбёжки, но груз власти придавил в Гитлере всё человеческое, он не мог с ней расстаться, так как боялся, что народ предаст его суду, а вердикт приговора был заранее известен – смерть через повешение. Послышался бой высоких часов, что находились в углу. Вздрогнув было, он успокоился, натянув до подбородка армейское одеяло, но тут же откинул его в сторону. Дольше спать ему не захотелось, и он решил встать. Но что это? Сердце бьётся, что-то тревожило его. «Да! – подумал фюрер. – Моя жизнь – игрушка в руках неподвластных мне сил. Моя смерть будет мучительной и страшной, как эта длящаяся шесть лет война. Ты же не хочешь, признайся себе честно, умирать? Не преодолён тот перевал в твоей жизни, где открывается бездна падения в вечность. Пока события в Берлине протекают в соответствии с твоей волей. Я верю, Мюллер по жанру детектива разыграет нужный мне спектакль мнимого самоубийства, а самим русским подсунет то, что не есть на самом деле». Фюрер был не из робких людей, его мистическую натуру охватило самосозерцание, плавно перешедшее в наваждение – не в пример тому непередаваемому кошмару, что происходил по всей линии фронта, рассекавшей Берлин на боевые сектора. Ни минуты покоя, постоянный стресс. Как бы он хотел считать всё, что творилось в рейхе, обычным сном без воспоминаний, а сам он оказался тем незлобивым подростком, влюбившимся в шедевры живописи и в незабываемую музыку Вагнера. Точно. Это так. Войны начинаются и кончаются, остаются лишь сокровища культуры. Лишь в музыке Вагнера он ощущал ритмы Древнего мира – вот где, как он мыслил, крылись истоки движения, основанные им двадцать лет назад.
И всё же в раннее утро, что наступило в эту среду, он не хотел пребывать в полном одиночестве. Ему не хватало живейшего присутствия Евы. Любящая, весёлая и простая женщина! Если не она, то кто развеет его неутолимую скуку? Он нажал на кнопку, из своей спальни к нему вошла Ева. И вот она рядом с ним. Услышав вблизи от себя шаги Евы, Гитлер очнулся от глубоких раздумий, что внезапно посетили его, и спросил:
– Это ты, Ева?
– Мой фюрер! – в этом обращении Евы им слышалось благоговение перед ним. – Я пришла, ты же звал меня!
– Да, мой телёночек!
Получив от фюрера утвердительный ответ, Ева уселась в кресло, не отрывая от фюрера своих влюблённых глаз. Для немцев, кто превратился в стадо хищников, он оставался кумиром, в том числе и для неё. Годы дружбы сделали своё дело, Адольф и Ева ничего не могли с этим поделать. Так с ними продолжалось недолго, и она произнесла:
– Вот пришёл ещё один трудный день, когда мы снова вместе.
– Думаю, он будет не один! – с улыбкой добавил фюрер. К Еве возвращалось забытое ощущение покоя.
– Но, к сожалению, лучшее, что у нас с тобой было, в прошлом. Славные, весёлые деньки, что ты и я когда-то проводили в Бергхофе. Им пришёл конец! Увы, как это ни грустно говорить, но в нашем прошлом царствует необратимость. Лишь в вечности запечатлеются наши имена.
