В обществе Евы, Траудль, Герды и Манциарли, которые за столом простодушно смеялись, ибо уже не могли плакать, Гитлер принимал пищу. Фюрер уселся напротив секретарш через столик. Ужин был более чем скромен. Фюрер не любил, чтобы в его присутствии находящиеся за столом женщины предавались чревоугодию, поэтому те отводили свою душу в неудержимой болтовне, как будто над ними не полыхал в огне Берлин, не велись бои, а сами они не подвергались опасностям, что несла эта кровопролитная война. Гитлер всё правильно рассчитал. Он был тонким знатоком женской психики, что его нахождение за столом отвлекает женщин от невесёлых дум, ибо, на его взгляд, что есть приём пищи, как не близкий путь от уст мужчины до ушей женщины. За разговорами они, глупенькие, и не поймут, что он затевает, что за параллельная реальность скрывается в нём, которая являлась для него лично полем действия, где должно осуществиться замышляемое. Сейчас для них он выглядит неразговорчивым и унылым. Это было вполне объяснимо, принимая во внимание жестокий характер войны, и, конечно, не все в бункере понимают, что их в дальнейшем ждёт, но многим есть над чем порассуждать. Удивляться было нечему, если вспомнить, что враг совсем близко, а немецкие солдаты обречены, хотя своей храбростью и отвагой отсрочивают конец войны. И вот как-то незаметно для Гитлера ужин подошёл к концу.
– Спасибо вам за ужин, фрау Манциарли! – доев яичницу и вытирая салфеткой губы, поблагодарил диетолога Гитлер. – Вы всегда готовите очень вкусные вещи.
Ева была озабочена, заметив глубокую морщину у фюрера между бровями и продолжая наблюдать, как он сжимает губы и задумывается, она не знала, о чём он размышляет, порой даже забывая есть, обратилась к нему:
– Ты не поддержишь наш разговор, Адольф? Всё, что происходит с нами в этих мрачных пучинах дней, известно тебе. Чем бьётся твоё сердце, тем бьётся и моё, о чём ты думаешь, о том думаю и я, поэтому я всегда, прежде чем ты выскажешься, знаю все волнения в твоей душе.
С улыбкой на устах, тщетно стараясь скрыть своё душевное волнение, Ева не спускала глаз с фюрера. Гитлер поднял глаза и устремил на Еву взгляд, полный теплоты:
– Нет, милая Ева! Я что-то устал и мне необходимо побыть в одиночестве. Часок-другой вздремнуть.
Снаряд глухо ухнул вдалеке, Гитлер думал о том, что в грядущие дни преподнесёт ему судьба.
Неожиданно для всех к фюреру с вопросом обратилась Юнге:
– Думаете ли вы, мой фюрер, что национал-социализм вернётся?
На несколько мгновений в комнате повисло неловкое молчание. Фюрер с любопытством взглянул на секретаршу, за столом все притихли, но, покачав головой со свойственным только ему тоном, ответил:
– Я понимаю ваши чувства, фрау Юнге. И думаю, нечто подобное переживают все, кто здесь находится. Нет, деточка. Национал-социализм мёртв. Возможно, подобная идея возникнет с силой религии через сто лет и распространится на весь мир. Но Германия потеряна. Она оказалась недостаточно зрелой и сильной для миссии, которую я на неё возложил. Постарайтесь хорошенько вникнуть в смысл этих слов.
Гитлер собирался сказать что-то ещё, но передумал, махнул рукой и под молчаливые взгляды женщин пошёл прочь. Его уход произвёл на женщин, особенно на проследившую за его движениями Еву, тягостное впечатление.
Когда Стрелитц, едва переводя дыхание, появился в дверях одиночной камеры, пилот, чья фамилия оказалась засекреченной, в лежачем положении пребывал на ввинченной в пол койке.
– Херр, как там вас?
– Вы меня?
– Да, вас!
– Да, я вас слушаю! – с этими словами пилот встал с койки, повернулся к Стрелитцу. В камере тот почувствовал себя неуютно, но по пути сюда не растерял остатки бодрости духа. Он пришёл тогда, когда пилот присел на койку, сгорбившись и низко опустив голову, и в свете ламп он увидел капельки пота у него на лбу.
