– Вы всё слышали, Хёгль? – сказал Мюллер. Он помолчал, вспоминая крепкие, но обоснованные ругательства рейхсляйтера. – Несмотря на то, что вы блестяще справились с моим поручением и арестовали беглеца, я вынужден вынести вам строгий выговор. Очень жаль, что вы упустили её!
– Виноват! – не стал отрицать Хегль. – В спешке, группенфюрер, я забыл выставить часовых у входа в то здание.
– Исправляйтесь, Хёгль! – смягчился Мюллер. – Повторной ошибки впредь не допускайте. Идите, и попытайтесь напасть на простывший след английской подружки предателя.
Весть об аресте и принудительной доставке Фегеляйна в бункер достигла и слуха Евы. Она по-настоящему испугалась за судьбу мужа Гретль и решилась в столь поздний час навестить Гитлера.
– Прошу тебя! Не убивай Германа! – неслышно вошедшая Ева кинулась на колени перед Гитлером. Две слезы сбежали по её заалевшим щекам.
– Он хотел сбежать! – отрорвавшись от чтения газеты, Гитлер повернулся к ней, с любопытством взглянул, слегка сбитый с толку её тоном. – Это несомненно!
– Ну и что! – не унималась Ева. – Так или иначе, всё кончено! Подумай о моей бедной сестре! Она ждёт от него ребёнка! Пожалей её!
– Он был заодно с Гиммлером! – пожал плечами Гитлер. Слёзы не тронули его. Фюрер заподозрил в поведении Евы жалость, а жизнь всегда учила его отвергать это чувство как позорное. – Он предатель! – И прикоснувшись ладонью к её щеке, фюрер с мстительной ненавистью нравоучительно сказал: – Предатели не заслуживают жалости! Предатели не заслуживают пощады! Он пойдёт под трибунал и будет расстрелян!
Закончив говорить, Гитлер убрал свою ладонь с её щеки и в изнеможении от пережитых за сегодняшний день событий откинулся на спинку кресла. Сейчас фюрер был грозен и убедителен. Жестокие слова его привели Еву в замешательство, её взгляд, ищущий понимания, заволокли слёзы, она буквально онемела на коленях, но всё же нашла в себе смелость спросить:
– Какая в этом польза?
Фюрер, расправив плечи и придав своей осанке положение, созвучное настроению, заметил на лице Евы дорожки от слёз, но с беспощадной решимостью произнёс:
– Я так хочу!
В ответ Ева встала с колен, вытерла слёзы и покорно согласилась с этим решением:
– Ты – фюрер!
Ссора – наихудший из аргументов – посетила и это самое засекреченное место на Земле. Во всех помещениях и переходах бункера было душно и царил смрад – отключилась вентиляционная система. Железобетонное покрытие подземного коридора в нескольких местах было пробито разрывами снарядов и мин, с грохотом на пол падали огромные глыбы бетона, что в свою очередь у обитателей, сидевших в полумраке аварийного освещения, создавало ощущение подземных толчков. Бургдорф, с багровым от каждодневного употребления алкоголя лицом, умудрившись вновь накачаться до беспамятства спиртным, в столь ранний час кричал на Бормана:
– Девять месяцев назад я приступил к выполнению поставленной мне задачи со всей своей энергией и идеализмом. Я многократно пытался наладить взаимоотношения между партией и армией. Я зашёл так далеко, что на меня стали подозрительно смотреть, даже мои товарищи по армии презирали меня. Я сделал невозможное, пытаясь уничтожить недоверие Гитлера и вождей партии к вооружённым силам. В конце концов, я был назван предателем, изменившим чести офицера. Теперь я должен признаться. Подобное обвинение было вполне оправданным. Мои усилия не только оказались тщетными, а мой идеализм ошибочным, но и выглядят абсолютно наивными и глупыми.
Бургдорф замолчал, при этом он тяжело дышал, словно рыба, выброшенная на берег приливной волной. Брань на Бормана не действовала. Похоже, скорее подбадривала рейхсляйтера. К тому же он знал, что пехотный генерал говорит правду. Присутствовавший при этой горячей сцене Кребс попытался успокоить его, взглядом убеждая быть очень осторожным с Борманом, но тому было всё равно, что о нём могут думать.
