– Если рука дрогнет, пуля может повредить лишь зрительный нерв! – объяснял Хаазе. – Поэтому рекомендуется принять яд для верности. Спустите курок в тот момент, когда раскусите ампулу.
– У меня хватит времени? – спрашивает сидящий на стуле фюрер с подёргивающейся левой рукой.
– Яд подействует через одну-две секунды! – гарантировал результат Хаазе.
В углу лежала присмиревшая овчарка и слушала этот разговор. Юнге не стала задерживаться, а прошла в свою комнату. Работать. Куда-то вышел и фюрер. Всё только начиналось. Вернулся он уже не один. За его сгорбившейся спиной Хаазе увидел Гюнше и Торнова.
– Я не хочу, профессор, чтобы собака попала к русским, – произнёс Гитлер. – Даже сама мысль об этом может привести меня к болезни. Я хочу убедиться, что действие яда сохраняется!
Сказав это, фюрер понурил голову и вышел из комнаты. Доктор Хаазе понял, что от них требуется. Гюнше и Торнов открыли овчарке пасть и собаковод щипцами раздавил одну из ампул с синильной кислотой. Взвыв, овчарка погибла мгновенно. На себе яд испытывать фюрер не собирался. Говорить о самоубийстве – ещё не означало совершить его. Лёгкая волна запаха горького миндаля распространилась по комнате. Такая же участь постигла и щенков. Гитлер, видимо, слышал, что произошло. Поэтому сразу вернулся в комнату и грустно сказал:
– Она так привыкла ко мне, что почти ни шагу не делала без меня. Спала рядом с моей кроватью. Она была более предана мне, чем люди. Теперь я остался один. Со мной разве что Ева!
Более не сказав ни слова, Гитлер оставил отравителей, а сам заперся в своей комнате. В одиночестве он выздоравливал мгновенно.
Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Вейдлинг, Аксман, Белов, Фосс, Хавель, Монке, Раттенхубер, Больдт, адъютант Гюнше и камердинер Линге.
В этот вечер оно происходило, как и вчера, в рабочем кабинете Гитлера. Перед началом его участники поклялись в том, что как только враг войдёт на территорию рейхсканцелярии, начнётся массовое самоубийство.
– Мой фюрер! – заговорил Кребс. – Героическая оборона Берлина ещё раз показала всему миру, как германский народ ведёт судьбоносную борьбу против большевизма. В то время, когда столица защищается в грандиозном кольце, единственном в новой истории, наши войска на Эльбе повернулись спиной к американцам, чтобы снаружи оказать помощь защитникам Берлина. Во внутреннем кольце обороны враг прорвался с севера в Шарлоттенбург и с юга через Темпельхоферфельд. На Халешентор, у Силезского вокзала и на Александерплатц начались бои за центр города. Ось «Восток – Запад» подвергается сплошному обстрелу.
– В руинах домов осталось население, которому нечего больше терять! – беспардонно перебив докладчика, цинично заметил Геббельс. И стал возмущаться вероломством Геринга: – Мы не исключение. Возьмите, к примеру, борова, носившего звание рейхсмаршала. Геринг никогда не был национал-социалистом. Он грелся в лучах славы фюрера, но никогда не вёл идеалистический и национал-социалистический образ жизни. Он виноват в несостоятельности люфтваффе, ему мы обязаны тем, что сидим здесь и война проиграна.
– Всё, что вы докладываете, генерал, верно! – не отреагировав на то, как воспламенился рейхсминистр, Гитлер дал положительную оценку Кребсу. От приятной неожиданности генерал смешался. – В дни потрясений государство слепнет и глохнет. Что говорить о сражениях, если мы дожили до того, что штабные офицеры по телефонной книге обзванивают городские квартиры и спрашивают, прошли уже русские танки или нет? Как фюрер я до сего часа ничего не знаю о действиях 9-й и 12-й армий. Несмотря на подозрительное молчание Кейтеля, я продолжаю возлагать на Буссе и Венка большие надежды и, находясь на грани терпения, ожидаю, что они всё же ещё на один шаг приблизятся к нам и деблокируют Берлин. Солдаты Красной Армии – это уже не люди, это изверги из азиатских степей, и борьба, которую я против них веду, есть борьба за достоинство европейского человека. Победа – любой ценой! Мы должны быть жёсткими и бороться всеми имеющимися у нас средствами.
