– Позвольте полюбопытствовать, Герман: откуда всё это у вас? Многолетние накопления средств, полученных честным трудом на производстве? Откладывали на чёрный день? Или взяли взаймы у богатых родственников? Бриллианты, рубины, аметисты, опалы, жемчужное колье, бриллиантовая брошь. Трое золотых часов. Один из этого комплекта, как докопался въедливый следователь гестапо, дала вам для починки Ева. Наивная и обманутая доверчивость… Её весьма эмоциональные показания приобщены к вашему делу. А деньги?.. Собирались на них безбедно существовать в благополучной и сытой Швейцарии? 105 725 рейхсмарок, 3186 швейцарских франков, карты, два паспорта с фотографией одной и той же женщины и шпионки в одном лице, но под разными именами. Бог с тем, что вы вор и мошенник. Не вы один такой. Никто, как выясняется, не ворует в нашем подлунном мире нарочно. Все граждане, попавшиеся на этом преступлении, заявляют, что совершают его нечаянно, в порыве неутолимой и неизвестно как возникшей в душе страсти к богатству. Хватай, что плохо лежит, – таков их лозунг на свой век. Человек неисправим, является хищным добытчиком денег и вещей, я в этом не раз убеждался и светлой веры в его честность у меня не осталось. И гестапо, прямо скажу, приходится жёсткими мерами ограничивать его необузданные желания преступным путём присвоить чужое добро – через концлагеря, тюрьмы или расстрел. Ужасный акт милосердия нашего рейха. Но вы не только криминальный элемент. В вашем деле выявляется и другой поворот. И вот теперь о том, Герман, что мало кто в рейхе знает! Узнаёте? – доставая очередной сюрприз, спросил Мюллер. На столе лежал портфель, где Фегеляйн хранил документы о переговорах Гиммлера с графом Бернадоттом.
– Да, группенфюрер! – еле вымолвил Фегеляйн. Беглец был подавлен тяжестью неоспоримых улик. – Я признаю, что знал о переговорах Гиммлера.
– Что ж вы не избавились от него? Первый же обыск, с санкции фюрера произведённый в вашей комнате в бункере, – и такая находка! И как вы умудрились доверить его Кемпке, сказав шофёру, что «если я вовремя не вернусь из своей командировки, а русские подойдут близко, то ты, Эрих, должен уничтожить этот портфель». Он это не сделал, оставил на месте, где он и был обнаружен, не забрал к себе, – чем он при этом руководствовался, лично мне неизвестно, – но при предъявлении ему сразу же указал на него, как на тот, что доверен ему на сохранность группенфюрером Фегеляйном. Осечка, Герман? Или у вас полная неразбериха не только в голове, но и в людях? Вы сами себе подписали смертный приговор, Фегеляйн! И это слишком запоздалое признание я слышу от человека, клятвенно заверявшего нацию, что фюрер для него тот, кто стоит непосредственно перед Господом. Слова, и ничего больше. Но пока мне так и не удалось выяснить, Герман, как вы могли предать человека, который полностью вам доверял. Какой позор! И где крылась измена? Вдуматься только: в руководстве СС! Но я не рассчитываю на то, Герман, что, раскрыв всё, что я о вас думаю, переубедил вас! Вещественных доказательств достаточно, чтобы в сию же минуту официально предъявить вам обвинение в государственной измене и отдать под трибунал.
Мюллер закончил допрос, про себя подумав: «Дурак! Он и есть! Лучшее, на что ты можешь рассчитывать, так это на пулю в грудь. Стремление избежать ошибки привело тебя к промаху. Одно то, что тебе не удалось бежать, а твой шеф так умно тебя подставил, достойно искреннего презрения. Впрочем, не он один. Если вы все, обитатели бункера, считаете Гитлера выжившим из ума стариком, то вы ошибаетесь. Гитлер – очень замкнутый человек. Он не способен ни к дружбе, ни к любви. Вам, отъявленным простакам, и в голову не приходит внимательно присмотреться к своему фюреру, к его действительным побуждениям. Нужно всего лишь иметь особый взгляд на вещи. А его у вас нет! Когда мы разговариваем с человеком, то у нас откладываются впечатления о нём. Впечатлительность, как учит нас жизнь, является способностью человека иметь представления, различные по яркости и по связи с внешним миром, с различной степенью выраженности в них чувств. Неужели вы так слепы, как котята? Вы не видите того откровенного надувательства, присутствия в вашей среде элемента игры, что вижу я. То, к чему способно человеческое тело, никто ещё не определил. Скажите мне на милость, дорогие вы мои, как больной человек может каждое утро самостоятельно бриться бритвой, не доверяя это занятие никому, одеваться и шнуровать ботинки, не прибегая к чьей-либо помощи? Ответ один. Фюрер – здоровый и полный сил мужчина. Болен не он, а вы, причём на всю голову. Наш народ не способен рассуждать здраво. Пусть в таком случае продолжает и дальше барахтаться в своих бедах. А этого предателя мне не жалко! Он получил то, что заслужил. На основании данных, изобличающих твою измену, у тебя, Фегеляйн, теперь только один выход, одна жестокая карательная мера – расстрел».
После своих размышлений Мюллер тяжело и неприязненно посмотрел на Фегеляйна. Он и опомниться не успел, как его обвинитель громко позвал:
