«Пожалуй, на этом всё! Договорённости я выполнил, больше меня здесь ничего не держит», – подвёл наконец итог своей работе в Свободно Профатилов. Он наклонился к Мане и шепнул ей на ухо:
– Пора.
– Куда?
– Домой, дорогая.
Они выбрались из зала. Несмолкающие аплодисменты колыхались за спиной в гулком и холодном с зимы фойе. С улицы в дековский склеп робко заглядывала весна: в отрытые настежь стеклянные двери просились голубое небо и зеленый смолистый дух проклюнувшейся из почек первой листвы, в белых столбах света плясали пылинки, не решаясь перепрыгнуть через порог мавзолея городской культуры.
– Миша, мы уходим тайком? – в глазах жены блеснули слёзы.
– Нет. Мы уходим, не простившись. А это – две большие разницы. Ты же знаешь – им сейчас не до нас.
– После выборов им всегда не до нас, – хлюпнула носом Маня.
– Эй, ты чего раскисла?
– Миша, ну почему ты не остался в замах?
– Но я же остался в советниках. Как знать, может быть мы ещё вернёмся в Свободно.
Поздравления мэру Профатиловы слушали уже в автомобиле. Городские радиостанции вели прямую трансляцию из ДК:
– Уважаемый Иван Иванович! Поздравляю Вас с официальным вступлением в должность мэра города, – радостный голос лился из приёмника. – Уверен, что профессионализм, жизненный опыт, знания помогут решению задач социально-экономического развития Свободно…
Маня переключила каналы.
– …Вы оправдаете оказанное Вам доверие, сделаете всё необходимое для дальнейшего подъёма города, повышения качества жизни горожан.
Жена пощелкала кнопками ещё.
– …Принимая во внимание Ваш большой опыт, который убедительно проявился в предыдущие годы Вашей работы…
Маня клацнула каналом в очередной раз.
– Оставь, пусть говорят.
– Я не хочу больше этого слышать! Я не могу больше слышать ничего о выборах! – потекли слёзы. Теперь, когда всё закончилось, она могла себе это позволить. Жена зарыдала взахлёб. Сквозь всхлипы, давясь слезами выла:
– Я ненавижу эту работу…Я ни разу не слыхал, чтобы какой-нибудь старик позабыл, в каком месте он закопал клад.
Цицерон
Молодой дознаватель ловко шил дело, застенчиво лучась юношеским румянцем. Россыпь вываленных на Профатилова вопросов как-то сама собою крепко сплеталась в тугую сеть подозрений, а то и, на взгляд правоохранителя, преступлений. Профатилов совершенно беспомощно барахтался в процессе дознания, словно огромная рыба на мелководье, куда она по недоумию своему выперлась.
Который час мычал совершенно не убедительное:
– Не помню. Столько времени прошло… Не знаю.
В духоте кабинета разболелась голова. Хотелось пить. Из-под осклизлых подмышек пот мерзко сползал к брючному ремню. В какой-то момент Михаила Иосифовича накрыл панический ужас от сознания того, что на него собираются навесить всех собак. И его, такого тёртого калача какой-то юный дознаватель в лёгкую, как младенца, пакует «в далёкий край на долгие года».
То, что эта возня – заказ чистой воды, ясно, как божий день. В любое другое время Лазебный – старший или другой нанятый адвокат разделал бы этого мальчика под орех. Но не теперь.
