— С чего ты решил, что у меня некого предъявить на изъятии?
Кровь намеренно говорила с Саптамой насмешливо, будто с несмышлёным ребёнком. Опасным несмышлёным ребёнком, следовало признать.
— Мать… — Саптама запнулся, так и не решившись полностью назвать имя бывшей покровительницы, — я — один из лучших твоих учеников. Я представляю, сколько требовалось миру на создание заготовки под Высшего вроде нас. С момента восстановления защиты прошло слишком мало времени. Лекала под новую заготовку Высшего ещё не созданы Вселенной. У тебя не осталось времени. Я абсолютно уверен, ибо знаю, что последняя твоя заготовка глупо сдохла что-то около пятисот-шестисот лет назад.
— Ты постарался?
— Вот здесь мои руки чисты! — Саптама шутливо показал руки по локоть и вновь не соврал.
Техносы действительно были здесь ни при чем. Тот самоубился без посторонней помощи о местных псевдобожков.
— Я не настаиваю на ответе сейчас. Подумай. Моё предложение рационально и взаимовыгодно. Тебе нужно время и возможность сохранить свою песочницу, мне нужно отсутствие постоянного контроля свобода творчества. Ну и мир свой родной хочу иметь возможность навещать.
— Я подумаю, — не стала сразу отказываться Высшая от предложения бывшего последователя и одного из лучших учеников. Мать Великая Кровь уже знала, что ему ответит, но само предложение заинтриговало. Следовало навести справки о ситуации у техносов, изучить двойное, а то и тройное дно предложения.
Стены из матового стекла, пронизанные голубоватым светом биолюминесцентных панелей, отражали мерцание сотен пробирок, колб и капсул с бурлящими внутри субстанциями. Воздух был насыщен запахом озона и металла, смешанного с терпким ароматом алхимических реагентов. В центре помещения, на столе из черного полированного камня, пульсировали четыре сферы — каждая с заключенной внутри формой жизни, медленно эволюционирующей под пристальным наблюдением.
Саптама вошел, сбросив с плеч алую мантию, призрак его давнего прошлого. Ткань, тяжелая и прохладная, скользнула по его пальцам, словно живая. Он аккуратно расправил складки, уложив ее на софу, заваленную свитками, голографическими планшетами и обрывками чертежей.
— Маскарадный костюм должен быть в порядке, — хмыкнул он, проводя ладонью по ткани.
Его голос звучал устало, но в глубине карих глаз тлел холодный, расчетливый огонь. Он повернулся к столу, где в прозрачных сферах клубились туманные субстанции — четыре кандидата на финал его эксперимента. Один пульсировал кроваво-красным, другой переливался, как ртуть, третий дышал черными спиралями, а четвертый… Четвертый был почти невидим, лишь изредка выдавая себя дрожью пространства вокруг.
Саптама склонился над ними, его тень, искаженная светом биореакторов, легла на стену, превратившись в нечто большее, чем человек — в творца, наблюдающего за своими творениями.
Внезапно воздух задрожал. Лаборатория растворилась, как дым, и вместо стеклянных панелей перед ним возникло бесконечное пространство, уходящее в черноту космоса. Под ногами — мраморная плита с выгравированными именами павших Высших.
Сегодня здесь был трон.
Огромный, высеченный из кости древнего Левиафана, усыпанный рубинами, в которых отражались угасшие миры. На нем восседал Творец.
Его лицо было скрыто за маской из чистого света, но гнев исходил от него волнами, сжимая пространство.
«Пафос — наше всё!» — устало отметил Саптама, склоняясь в положенном поклоне.
— Я должен предъявить хоть что-то на изъятии, — прогремел его голос, раскалывая тишину. — Сколько можно возиться?
Саптама не дрогнул. Он стоял, спокойный, как рассветное море в полный штиль.
— Вы и предъявите. Я заберу вам мир.
Тишина была ему ответом.
Творец наклонился вперед, и маска на миг рассеялась, обнажив глаза — две бездны, в которых горели звезды.
— Каким образом?
Саптама улыбнулся. Неприятно, почти по-волчьи.
— Я вас предам и вновь уйду к магикам.
Творец молчал. Кажется, он решил, что последние слова ему послышались.
— Кровь заглотила наживку. Она готова впустить меня в свой мир в обмен на выставление моей кандидатуры в Высшие от её фракции. Мы уничтожим её раз и навсегда, — закончил Саптама, и в его голосе не было ни сомнения, ни жалости.
Творец замер. Потом рассмеялся — низко, глухо, как землетрясение перед извержением.
— Ты коварен.
— Увы, но нет, — Саптама покачал головой. — Вы только не убейте меня, когда до вас дойдут слухи об измене мною фракции.
Творец нахмурился. Свет вокруг него сгустился, превратившись в клубящиеся молнии.
— Что за слухи?
Саптама вздохнул, как человек, вынужденный объяснять очевидное.
— Причина моего исхода — ваш жесткий контроль и запрет на свободу творчества.
Тишина сменилась гомерическим хохотом, сотрясающим реальность.
— Самая лучшая ложь — это правда, не так ли, Саптама?
Ученый лишь склонил голову, но в его глазах вспыхнуло что-то опасное.
— Только если ты не добудешь мне этот мир… — Творец поднял руку, и пространство вокруг них исказилось, — … я же могу и проверить твои слова на правдивость.
В воздухе запахло гарью, но Саптама не отступил.
