Как оказалось, родители ещё и откладывали на колледж, и очень разочаровались, когда Лидия призналась, что собирается учиться гончарному делу. Отец, конечно, рассчитывал на что-нибудь более практичное, а мать его поддерживала, хотя особо не вникала и только повторяла его же слова — творчество не прокормит семью. Сама же с рождения дочери была домохозяйкой и только восхищалась всегда работящим отцом.
Лидии не хватало уверенности, чтобы спорить и отстаивать такую точку зрения, но внутри она решила, что поступит, даже если родители откажутся оплачивать обучение. Она справится — как-то ведь другим это удаётся?
А если родители никогда не хотели жить желаниями и мечтами, предпочитая только реальность, ограниченную их собственными рамками, ей точно такое не подходило.
Теперь Лидия гордилась тем, что сама зарабатывает на жизнь, работая с детишками в маленькой гончарной мастерской, и заканчивает третий год обучения. Даже может снимать квартирку, пусть и близко к окраине города.
Но внутри у неё билось трепетное сердце, полное желания любить, Лидия даже несколько раз ходила с друзьями в бары, где другие девушки легко знакомились с парнями, а с утра хихикали и шептались.
Лидия так не могла. Она робела и зажималась, хоть и понимала, что если сидеть в углу, то точно не выйдет ни с кем познакомиться, но могла только с лёгким чувством зависти наблюдать со стороны — особенно после Чада.
К тому же, у неё была глина и любовь к мастерству.
Лидия считала, что всё не так уж плохо, а новая квартира полнилась солнечным светом.
Ей снился Чад.
Он нежно гладил её по щеке и говорил, какая она красивая и как он скучает. Он улыбался, широко, доброжелательно, и взгляд искрился. Лидия смотрела на него, не зная, что ему ответить. Пока он не сжал пальцами её подбородок и приблизил своё лицо, а улыбка не превратилась в безумный оскал.
— Вернись.
Казалось, его пальцы прорастают сквозь неё узловатыми корнями, а тело немеет. Она никак не могла вырваться из этой хватки, и только просила отпустить. Пока не почувствовала, как горло сдавливает — пальцы Чада душили её, лишали воздуха. Хотелось кричать, но не получалось.
Лидия закрыла глаза.
И проснулась от громкого звука в квартире, который её напугал до чёртиков. Она дышала резко и хрипло, схватилась за горло — но, конечно, никто её не душил. Только впервые с переезда тишина квартира ей казалась тревожной и стылой, в ней таилась опасность и угроза.
А на кухне кто-то скрёбся.
Лидия вылезла из кровати и нырнула в темень коридора, уговаривая себя, что все страхи только живут в голове. Или, может, всё спуталось — и невольные воспоминания о Чаде, и рассказы об этой квартире. Может, и не стоило вселяться туда, где кто-то умер.
Дрожащими пальцами она щёлкнула выключателем — на кухне никого. Да ерунда какая. Но раз уж она проснулась, то решила заварить чай, который всегда её успокаивал, когда тревога усиливалась. Дома ей больше всего нравились именно ночи — когда все наконец укладывались спать, и можно было заняться своими делами, зная, что никто не зайдёт случайно, не осудит и не будет спрашивать, а что она делает.
Ночь помогала сосредоточиться и остаться наедине с собой. С тех пор эта привычка так и осталась с ней.
Лидия замерла у шкафчика. Она точно помнила, что убирала все пакетики со сборами, но сейчас дверца была распахнута, а один пакетик вывалился, и сушеные измельченные листья рассыпались по столу рядом с плитой.
Ей понадобилось несколько секунд, чтобы убедить себя — это она сама вечером рассыпала, но решила убрать утром. Закрывать глаза на то, что не хочет замечать, она отлично умела.
Лидия тащила домой тыкву.
Ярко-оранжевая, огромная, та приятно оттягивала руки и обещала занять половину кухонного стола, который теперь точно придётся привести в порядок. Редкое явление для октябрьского Лондона — ярко светило солнце, мимо с шорохом проносились машины, а впереди обещали быть отличные выходные. Из маленькой уличной кофейни тянуло запахом булочек с корицей и кофе, который Лидия не любила на вкус, но обожала нюхать. Она даже пожалела, что руки заняты, и лезть за кошельком неудобно.
Когда Лидия увидела топчущегося парня перед подъездом, то замедлила шаг.
Кэл как раз был тем самым «наркоманом», о котором её предупреждали, а после Чада она вообще настороженно относилась к мужчинам, а тут и сам он выглядел отталкивающе, будто и не хотел, чтобы его лишний раз трогали. Тёмная одежда только подчёркивала бледную кожу и слишком яркие волосы. Кэл курил — быстро, резкими затяжками, — и что-то сосредоточенно набирал в телефоне.
Лидия крепче прижала тыкву к себе и только тут поняла, что за ключами вообще-то надо залезть в рюкзак. Проклиная собственную неразумность, она осторожно пристроила тыкву на ступеньку, чтобы освободить руки.
Кэл не обращал внимания, но поднял удивленный взгляд, когда Лидия ойкнула, выронив ключи, и те звякнули об асфальт. Тут же убрал телефон в карман кожаной куртки и быстро открыл дверь, придержав её.
Лидия колебалась, ожидая, что это он зайдёт первым.
