Во-первых, в годовщину восшествия на престол Его величества Вильгельма Второго Красивого в Королевском театре давали премьеру новой пьесы – «Империя и Император». Разумеется, любому дураку ясно было, какую историю драматург спрятал под изысканным флером марсовийской стилистики. Маркиз Рокпорт любезно прислал мне приглашение на премьеру, однако не хотелось идти туда одной.
Второй вариант представлялся куда более заманчивым. Вчера мне пришло любопытное письмо, и теперь в столе дожидался своего часа конверт из дорогой белой бумаги, запечатанный красным сургучом с оттиском Частной галереи искусств мистера Уэста. К нему прилагалась записка, сделанная торопливым, угловатым почерком:
Я склонялась к тому, чтобы отдать второй билет леди Клэймор, ведь уже одна встреча с ней, несомненно, доставила бы мне удовольствие. Но пренебрегать подарком маркиза Рокпорта было бы неразумно в любом случае.
И тут в памяти сам собой всплыл текст последнего письма «с напутствиями», присланного женихом. Угрозы, приказы, попытки манипулировать мною…
Это случилось два месяца назад. Целых два месяца – и с тех пор ни одной весточки, только конверт с приглашением в ложу Рокпортов.
Я рассмеялась.
Кажется, выбор очевиден.
Бромли кутался в густой туман, как престарелая леди – в потрёпанную шаль. С Эйвона тянуло затхлостью и гнилью, обычное дело для этого времени года, отчего-то даже летом река не пахнет так сильно; недаром горожане торопят наступление зимы, когда грязные воды скуёт хрупкий лед. И если за городом осень расцвечивали волшебные краски опадающих листьев, то в самом Бромли преобладал серый цвет – неба, домов и дорог.
Посреди этого бесцветного уныния леди Клэймор была подобна яркой вспышке – блистательная от пряжек на ботинках до золотого лорнета. Чрезмерно пышные по нынешней моде юбки цвета морской волны; бирюзовая накидка с капюшоном, отороченным белым мехом; волосы, которые столичные поэты сравнивали с потоком солнечного света… Даже не верилось, что эта прекрасная леди перешагнула уже давно порог тридцатилетия. Пожалуй, будь она чуть менее равнодушной к светским утехам и не столь увлечённой искусством, то даже первые красавицы высшего общества сразу же растеряли бы всех своих поклонников.
К счастью для бромлинских сердцеедок, Глэдис была слишком умна – и недостаточно тщеславна.
– Виржиния, вы просто не представляете себе всю значимость удивительной находки мистера Уэста. Какая удача, какая редкая удача! – Эти слова я слышала уже не в первый раз с тех пор, как предложила Глэдис поехать вместе на выставку. – Нинген умер необыкновенно рано, ему и тридцати пяти не сравнялось. Он оставил после себя лишь семьдесят девять полотен. Вдумайтесь в это число, Виржиния – как это мало для человека столь огромного таланта! И потому вновь открытая картина островного периода его творчества так важна.
– Да, конечно, – кивнула я рассеянно, всматриваясь в сизую хмарь за окошком автомобиля. Ехать мы решили вместе, потому что именно сегодня экипаж Клэйморов внезапно понадобился супругу Глэдис. – У нас, кажется, была одна его картина. Отец любил импрессионизм и купил её ещё при жизни мистера Нингена, причём у него лично. За три эсо, если я не ошибаюсь. Это около пятнадцати рейнов по-нашему.
Глэдис так резко развернулась ко мне, что я инстинктивно отшатнулась. Взгляд из-за блестящих стеклышек лорнета более подобал хищнику, вставшему на след, чем леди.
– Что за картина?
– «Островитянка, вернись!»
