– Та самая! Святые небеса! Виржиния, почему я узнаю об этом только сейчас? – воскликнула Глэдис с неподдельным энтузиазмом и тут же сама себе ответила: – Впрочем, вопрос риторический. Вы, дорогая, никогда не интересовались искусством – увы.
Я спрятала улыбку.
– Что поделать – такой у меня практический склад ума.
Лайзо, до сих пор изображавший примерного водителя в низко надвинутом кепи, позволил себе фыркнуть еле слышно.
Глэдис вздохнула.
– Что ж, тогда, пожалуй, позволю себе оценить значимость картины Нингена в более
Автомобиль как-то странно дёрнулся, но я списала это на ужасное состояние бромлинских дорог.
– Примерно четверть моего годового дохода, если учитывать поступления не только от земли… Неплохо! И это за какую-то картину?
– За картину великого Нингена, – поправила меня Глэдис с покровительственной улыбкой и легонько стукнула по плечу лорнетом. – Тем печальней парадокс – умер он в нищете, на одном из тропических островов.
– Мир полон печальных парадоксов, – пожала я плечами, прикидывая про себя – не выставить ли свою картину Нингена на аукцион? Мне, признаться, это яркое и солнечное полотно не особенно нравилось; оно смотрелось чужим в строгих интерьерах особняка на Спэрроу-плейс. Десять тысяч хайрейнов же лишними бы не были, к тому же обнаружение восьмидесятой работы Нингена наверняка поднимет огромную волну интереса к его творчеству в целом, а, следовательно, цены в ближайшее время взлетят до заоблачных высот.
Тем временем мы выехали на улицу Святой Агаты, в конце которой и располагалась небольшая галерея мистера Уэста, ставшая в один день местом паломничества для всех ценителей искусства в Бромли. Несмотря на дождь, холодный и по-аксонски настырный, по тротуару прогуливалось множество людей. Причём далеко не все были студентами факультета искусств или существами богемными; взгляд то и дело выхватывал край роскошного платья или скромный по покрою костюм из ткани, дорогой даже с виду. «Коллекционеры слетелись, прямо как птицы на горстку риса», – недовольно отозвалась об этих людях Глэдис.
Автомобилей и экипажей тоже хватало, однако большинство гостей следовали неписанному правилу вежливости в Бромли: прибыв на место, они отпускали водителя – или возницу – с наказом вернуться за ними через определенное время. Поэтому мы без особого труда проехали почти всю улицу и остановились у самой галереи. Лайзо вылез первым, раскрыл зонт и помог выйти сначала мне, а потом и Глэдис.
У крыльца собралась настоящая толпа. Странно. Гостей должны были уже запустить – конце концов, мероприятие намечалось полуформальное, нечто вроде приёма для узкого круга лиц, а значит – никаких билетов и очередей. Неужели всё это – коллекционеры и журналисты, не допущенные к картине?
– Что-то странное происходит. Виржиния, посмотрите, двери заперты наглухо. – Глэдис, как всегда оказалась наблюдательней меня, несмотря на плохое зрение. – А мистер Уэст обычно весьма аккуратен в вопросе времени. Надеюсь, нас не заставят ждать слишком долго под таким отвратительным дождём.
– Можно вернуться пока в автомобиль, – предложила я, оглянувшись на Лайзо.
Нам-то с Глэдис непогода доставляла неудобства скорее морального свойства, нежели физического. А вот ему приходилось несладко – толстый шерстяной свитер вбирал воду очень быстро. Так и заболеть недолго! Мне же вовсе не хотелось снова остаться без водителя – я слишком привыкла к удобству автомобиля. Лайзо только недавно оправился от тяжелого ранения, но последствия всё ещё давали знать о себе.
Особенно в такую отвратительную погоду.
– Постойте, – вдруг произнесла Глэдис. – Не нужно возвращаться. Кажется, кто-то выходит.
Дверь галереи приоткрылась, и на пороге появились двое мужчин. Один, высокий, полный, с одутловатым лицом мне раньше не встречался. Впрочем, по умению с изумительным достоинством носить даже недорогой костюм и по манере и держать спину излишне прямо, в нём легко можно было распознать человека, рожденного не в самой богатой, но, безусловно, знатной семье.
Во втором человеке я с удивлением узнала Эллиса.
– Святая Роберта, а что он тут делает? – воскликнула я, не сдержавшись, и Глэдис недоуменно обернулась.
К счастью, от необходимости что-либо объяснять меня избавил тот самый незнакомец, стоявший рядом с Эллисом:
– Господа… – Голос у мужчины сорвался. – Господа, – повторил после секундной заминки незнакомец уже тверже. – Вынужден принести вам свои глубочайшие извинения… Сегодня воистину чёрный день. «Островитянка у каноэ» пропала этой ночью. Думаю, она была украдена. Я…
И окончание фразы потонуло во всеобщем вздохе ужаса и разочарования. Кажется, только я одна – да ещё Лайзо, но он, разумеется, не в счёт – сохраняла спокойствие.
– Глэдис, дорогая, – склонилась я к подруге и зашептала. – Только не говорите мне, что эта очередная «Островитянка» – именно та картина, ради которой мы сюда ехали.
Уголки губ Глэдис опустились.
