– Кто знает, кто знает, – тяжело вздохнула Абигейл. – Но не будем больше о Фаулере. Когда я говорю о нем, у меня появляется такое чувство, будто он стоит рядом и подслушивает, – тут мы с ней вздрогнули одновременно – и рассмеялись принужденно, заметив это. – К слову, Виржиния, дорогая, а с кем вы сейчас так увлеченно разговаривали? Я имею в мужчину в никконском наряде, – она нахмурилась. – Только сейчас припоминаю – вы же пришли на бал именно с ним! На маркиза Рокпорта он не похож, особенно вблизи. Признайтесь, вы слукавили, когда отвечали мне в прошлый раз?
Когда Абигейл начинала говорить таким вот кокетливым тоном, спорить с нею было бесполезно. Видимо, вино оказалось для нее слишком крепким.
– Сложно объяснить, – пожала я плечами неопределенно. Абигейл любопытно подалась вперед:
– Это ваш тайный поклонник? Ах, наконец-то, Виржиния, милая! – торжествующе провозгласила она, придя к устроившему ее выводу. – А кто он? Судя по запястьям, осанке и манере держаться – кто-то из благородного рода. Или я ошибаюсь?
В смятении я отступила на шаг. Пауза неловко затянулась. И в этот момент ко мне обратились с отрывистым алманским акцентом:
– Прекраснейшая леди Метель! Вы обещали мне вальс. Я вернулся – за обещанным.
Порывисто обернувшись, я расцвела улыбкой.
Крысолов! И он спасает меня уже второй раз за эту ночь.
– Прошу прощения, мне пора идти. Обещания следует выполнять, – слегка виновато обратилась я к Абигейл. – Мы продолжим беседу позже?
– Непременно продолжим, – согласилась герцогиня.
А что ей еще оставалось делать?
Меня же ждал вальс – и Крысолов.
– Я у вас в долгу, – шепнула я, когда мы отошли подальше от Абигейл.
Он будто невзначай коснулся моей руки.
– Не стоит разбрасываться такими словами, леди.
Когда мы подходили к колоннаде, распорядитель звучным голосом объявил следующий танец. Хаотическая толпа гостей тут же пришла в движение, на глазах упорядочиваясь – пары выходили ближе к центру зала, а отдыхающие леди, почтенные матроны и мучимые подагрой старички отступали к диванам. Воцарилась тишина – выжидающая, нетерпеливая, романтически-взволнованная.
А потом – нежно вздохнула флейта, и я на мгновение зажмурилась, обращаясь в слух.
Мой любимый вальс – «Анцианская ночь». Одна из немногих мелодий, которые мама умела извлекать из старинного, отделанного перламутром и полированным агатом фортепиано.
Кажется, это было целую вечность тому назад.
– Вам идет улыбка, леди Метель. Она делает вас не такой холодной.
Я принужденно рассмеялась.
– Это комплимент или…?
– Комплимент. Все, что говорится о вас, может быть лишь комплиментом. Вы прекрасны во всем – и в холодности своей, и в каждой улыбке, и в задумчивой сосредоточенности, и в печали, и в гневе… Но счастье ваше особенное: оно похоже на горячее вино с пряностями, поданное озябшему путнику в угрюмый зимний вечер.
Крысолов вдруг согнул пальцы правой руки, легонько, почти невесомо царапнув ногтями по шелку платья у меня под лопаткой. Я прикусила губу, едва удержав судорожный вздох, и чуть не сбилась с ритма. Шаг, другой, третий… Шаг, другой, третий… Лицо пылало. И все из-за одного маленького, несомненно, случайного прикосновения.
– Вы говорите так, будто следили за мною. И я говорю не только об этом маскараде.
– Возможно.
– Это немного пугает.
– Так и должно быть… – шаг, шаг, шаг – полный оборот. – Я ведь из страшной сказки.
– Страшные сказки больше похожи на жизнь, чем сладкие, – уверенно ответила я. – Мне они нравятся.
– Звучит как признание.
– В чем? В любви к страшным сказкам? – я выразительно выгнула бровь… И только потом вспомнила, что за маской, вообще-то, этого движения видно не будет.
– Как признание в том, что вы запрещаете себе быть счастливой. Даже в мечтах.
У меня из груди словно разом вышибло воздух. В глаза как песку сыпанули.
– Леди… вам дурно?
Усилием воли я совладала с собою и улыбнулась.
– Все в порядке. Я… задумалась, да, просто задумалась.
Так же, как прежде, играл оркестр, пары летели в вальсе, снисходительно смотрели с громадных портретов мертвые королевы и короли. А я и впрямь погрузилась в размышления. Было нечто в словах Крысолова, что задело очень-очень важные нотки в моей душе. Стало тревожно и неуютно, как ночью в пустом парке, когда появляется странное чувство всепонимающего взгляда, направленного прямо в сердце.
По правде говоря, если б мне то же самое сказали, предположим, Эллис или дядя Рэйвен, я бы только отмахнулась. Что они, сильные мужчины, могут знать о жизни хрупкой леди, вынужденной в одиночку управляться с целым графством? Даже двумя графствами, если вспомнить о том, что изначально владения Эверсанов и Валтеров принадлежали разным семьям. Вот, к примеру, Абигейл… Ей не нужно было ничего объяснять. Но, кажется, именно от нее я слышала нечто подобное словам Крысолова – незнакомца, который не знал обо мне ничего, а потому имел право говорить что угодно, не боясь обвинений в предвзятости.
«Виржиния, дорогая моя, ты слишком часто говоришь о том, что должна сделать, и почти никогда – чего хочешь!» – сетовала леди Абигейл.
А чего я хочу?
