– Такими глазами да на лезвие лучше не смотреть, – раздался у дверей насмешливый голос. – Жалко ножа, заржавеет.
– Это серебро, – возразила я механически и подняла взгляд. Лайзо стоял на пороге – сапоги, заправленные в них чёрные брюки, винно-красная рубашка и тёмный жилет. Не скромный водитель, а сущий пират… или колдун-гипси – кому что больше по вкусу. За его плечом, в коридоре, испуганно вытягивала шею Юджиния. – Проходите, мистер Маноле. Юджи, принеси записную книжку из спальни. Маленькую, в обложке из серой кожи.
Дойти до спальни, найти неприметную вещицу и вернуться – четверть часа, по меньшей мере. Вполне довольно для разговора.
– И серебро можно загубить, – пожал плечами Лайзо, притворяя дверь за девочкой. – Что случилось, Виржиния?
Колеблясь, я придвинула к себе веер и, не поднимая его, потянула мизинцем крайнюю пластинку. Она с натугой поддалась, открывая первый фрагмент узора – тёмно-красное птичье перо, вышитое по шёлку.
– Прочитай вот это, – решилась я наконец и указала на смятый лист, что лежал у пузатой ножки стола. – А закончишь – порви. Не желаю снова к нему прикасаться.
И бровью не поведя, Лайзо поднял злосчастное письмо и расправил его; замер ненадолго, пробегая глазами строчки, а затем снова смял – и бросил на медный поднос для корреспонденции.
– Значит, «вольность», – усмехнулся Лайзо, накрывая скомканную бумагу ладонью. – И чего ты от меня хочешь?
Губы у меня дрогнули. Действительно, чего?
– Не знаю, – ответила я погодя – и, кажется, по-настоящему начала успокаиваться. – Наверно, совета. Я знаю, что дядя Рэйвен… что маркиз Рокпорт желает мне добра. Но отчего я чувствую себя униженной? Покойный супруг леди Абигейл запрещал ей носить что-то кроме серого и коричневого; лорд Клэймор безмерно любит свою жену и доверяет ей, однако читает всю её переписку. А отец…
– Маркиз тебе не супруг и не отец, – мягко перебил меня Лайзо.
– Он человек, которого мой отец оставил мне защитником, – возразила я из чистого упрямства, хотя мысленно готова была согласиться. – Он желает добра, он старше, умнее. Однако… – я осеклась, не в силах подобрать слова.
– Однако он говорит с тобой так, как никогда не говорил бы с твоим отцом. – Глаза его были похожи на зелёные болотные огни. Я кивнула растерянно. Лайзо понимал, о, да; кому знать об унижении, как не ему, выходцу из Смоки Халоу, привыкшему к гримасам благополучных обитателей столицы – в лучшем случае снисходительным. – И всё же ты не просишь, чтобы заезжий рыцарь заступался за твою честь.
Я качнула головой:
– То, что необходимо, я скажу маркизу сама.
Пальцы, точно сами по себе, проследили длинную заполированную царапину на тёмном дереве. Забавно, если задуматься: этот стол помнил моего деда и отца, должен был достаться очередному мужчине – а перешёл ко мне.
– Виржиния, – негромко позвал Лайзо. Я послушно подняла взгляд – и вздрогнула. Его лицо было совсем близко, почти невыносимо; и когда он успел перегнуться через стол? – В день нашего знакомства ты встретила меня, стоя на лестнице – выше, гораздо выше меня во многих смыслах – но и тогда не смотрела сверху вниз. И я обещаю: когда бы мы ни разговаривали, мы будем глядеть друг другу глаза в глаза. Даже если мне и покажется, что ты ошибаешься… Впрочем, к чему обещания, – усмехнулся вдруг он. – Я никогда не смогу смотреть на тебя иначе, чем сейчас.
Он с болезненной нежностью, почти благоговейно провёл ладонью вдоль моей щеки – не прикасаясь, но обжигая теплом, и вышел из кабинета. На медном подносе колыхались от токов воздуха жирные хлопья пепла, и я не помнила, чтобы Лайзо зажигал спички.
Начался Большой Вояж в несусветную рань – около восьми утра. Сумрак за окном рождал тянущее, тревожное чувство; густые, как сливочная нуга, облака придавливали город к земле – ещё немного, и тонкие шпили согнутся под страшной тяжестью, а черепица на покатых крышах растрескается. По улицам тёк стылый серый туман, лишь слегка редеющий близ фонарей и окон. Человеческие голоса, цокот копыт, рёв моторов – все звуки сделались гулкими и далёкими, словно доносились они с другого берега Эйвона. Терпкий запах бхаратского чая и горячих «язычков» с корицей без следа канул в душном, волглом безветрии: только шагнёшь за дверь – и вот уже дышишь с усилием, как на болоте.
– Вроде бы потеплело? – пробормотала я, чувствуя слабое головокружение, и замерла на крыльце, не решаясь спуститься. Волосы напитались влагой и стали липнуть к лицу; пальто сделалось неподъёмным, точно оно было пошито из булыжников мостовой. – Или мне кажется?
– Для февраля, пожалуй, тепло! – жизнерадостно отозвалась Мэдди, ладонью разгоняя серую хмарь перед лицом – безрезультатно, разумеется. – Ещё чуть-чуть, и листья распустятся. Вот бы солнце выглянуло!
Я рассмеялась – и наконец шагнула вниз по ступеням:
– О, может быть, солнце и проглянет сквозь тучи – полюбоваться на твою улыбку. Ты сегодня в прекрасном расположении духа – я бы даже сказала, в весеннем.
