В душе колыхнулась старая забытая обида. Она давно не видела Караваеву, даже не знала, жива ли та, но всё равно продолжала её недолюбливать, хотя причин вроде и не осталось. Женю она уже точно не любила, даже не вспоминала о нём, но та боль, что он причинил ей своим предательством, ещё не забылась. Ещё саднил шрам нанесённой им раны.
– Ну, тогда вот последняя императрица, Александра Фёдоровна…
– Красиво, – одобрила Катя. – Александра. Саша. Шурочка. Шунечка. Наверно, так и назову.
Она наконец отыскала банку с цветами душицы и, насыпав их в чайник, взяла самовар. Желудок подводило от голода, но последняя картошка кончилась ещё вчера, а из запасов тушёнки осталась только одна банка.
– Давай я помогу. – Виктор прошагал к ней и взял самовар из её рук. – Нельзя тебе тяжёлое поднимать.
– Беременная ходила, ещё как поднимала, – отмахнулась Катя, но возражать не стала.
Пока он набирал в самовар воду черпаком, она, сунув босые ноги в заношенные кирзачи, вышла во двор. Уже стояла непроглядная темень – ночи в Крыму наступают так же быстро, как и рассеиваются, а особенно по весне. Впрочем, Катя знала двор как свои пять пальцев. Она безошибочно прошагала по узкой, протоптанной в траве тропинке к дровянице и взяла несколько колотых, сыроватых и занозистых поленьев. Под подошвами сапог чавкала грязь, темнота казалась обманчиво спокойной, но Катя знала: где-то там, может быть, совсем близко, шныряют полицаи.
Виктор, пока её не было, зажёг лучину и вставил в изогнутые лапки кованого светца. Тёмное пространство озарил колеблющийся огонёк. Катя сгрузила дрова у печки, запихала их в её раскрытую пасть и поискала глазами спички. Виктор извлёк их из кармана и принялся разжигать огонь сам: подсунул под поленья заранее надранную тонюсенькую щепу, разложил их так, чтобы проходил необходимый для горения воздух, подул на старые угли.
Проснулась дочка, и тишину нарушил её недовольный крик.
– Голодная, небось. – Катя поспешила к кровати. – Как родилась, так и не ела ещё.
И вдруг вспомнила: под старым соломенным матрацем лежала спрятанная бумага из комендатуры. Катя сунула под матрац руку, нащупала её и, вытащив, протянула Виктору.
– Вить, ты глянь-ка вот это. Может, нужное что.
Он порывисто обернулся.
– Что это?
– Не знаю, тут всё на немчурачьем понаписано. – Катя взяла новорождённую на руки и присела на край кровати. – Я на нём ни словечка не понимаю.
Он шагнул к ней, взял листок и развернул. Брови сошлись на переносице. Катя не смотрела на него – дочка, чмокая губами, нашла грудь, и она принялась чуть покачивать её. Сразу вспомнилась и колыбельная, которую в далёком-далёком детстве пела мама, и Катя тихонько замурлыкала её себе под нос.
Виктор минут пять озадаченно изучал бумагу, потом вскинул на неё глаза. В них горело недоверие.
– Ты откуда это взяла?
Катя пожала плечами, не отрывая взгляда от дочери.
– У немца одного из кармана выпало, когда я полы мыла.
И рассказала ему всё от начала до конца: как убили за фасоль дядю Стёпу, как она сперва ходила в райцентр просить милостыню, а потом от голода устроилась работать у немцев за паёк, как Сенька Гарашов пытался вызнать у неё о партизанах, как приехали эсэсовцы. Виктор молча слушал, заложив руки за спину и расхаживая туда-сюда.
– Тут у них планы, как партизан ловить, нарисованы, – сказал он, когда она закончила. – Всё детально расписано: сколько человек и куда посылать, сколько оружия выдавать. – Он взъерошил свои волосы. – А ещё они думают, что тут подполье есть.
– Какое ещё подполье? – удивилась Катя. – Что это такое?
Виктор снова принялся вышагивать из стороны в сторону.
– Это когда группа людей объединяется против захватчика. Ты что-нибудь про такое знаешь?
– Не-а, – мотнула головой Катя. – Не до подпольев мне этих ваших.
Он остановился, выпрямил плечи, одёрнул рубаху. В свете лучины блестели на лбу крупные капли пота, лицо было бледным, измождённым, но решительным. Дочь, наевшись от пуза, уснула крепким младенческим сном, и Катя аккуратно положила её на кровать и накрыла одеялом. В голове мелькнула смазанная мысль: интересно, что сказал бы Женька, узнай он, что у него родился ребёнок?
– Я думаю, что мне нужно идти к партизанам, – сказал Виктор.
– Да рано тебе ещё уходить-то. – Катя встала и поспешила к печке, где уже вовсю бурлила в самоваре вода. – Не оправился ты ещё. Вон, губы что бумага, под глазами всё синее. Пусть хоть заживёт-то сперва.
– Не могу же я за бабской юбкой всю войну прятаться, – возразил он.
– А я тебе всю войну и не предлагаю.
Она сняла самовар с углей, бухнула на покрытый линялой скатертью стол и полезла в шкафчик за стаканами. Все они были надколоты, целых почти не осталось, как и вообще посуды. Не покупал её теперь никто – самым ценным и дефицитным товаром стала еда.
Утром Катя снова спрятала Виктора в колодце, накрыла сверху большим куском изъеденной термитами фанеры и отправилась в комендатуру. Часовой на входе уже узнавал её и даже дружелюбно здоровался на своём лающем языке. Катя не понимала слов, только интуитивно догадывалась, что он говорит.