Виктор весь день просидел в колодце. Катя спустила ему в ведре половину банки тушёнки и краюху хлеба. Немцы ходили мимо двора – несколько раз она слышала их гнусавую речь, один разок видела – но к ней не заглядывали. И она, осмелев, принесла лестницу ещё до того, как наступила темнота. Но опустить в колодец не успела: неожиданно скрипнула калитка и знакомый голос произнёс:
– Гутен таг.
– Ага, – испугалась Катя, так и застыв у колодца с лестницей в руках. – Чего пришёл?
Немец, поправив на плече ремешок автомата, уверенно зашагал по мокрой дорожке, которую она ещё не успела очистить от весеннего мусора. На лице сияла широкая улыбка. Катя со страхом следила за его приближением. Ей казалось, что она вот-вот хлопнется в обморок: в глазах темнело, уши закладывало будто ватой, нервы натянулись угрожающе тугой струной, которая с каждым его шагом дрожала всё сильнее, готовая лопнуть в любой момент.
– Ф дом, – щурясь от солнца, на плохом русском сказал он, – можна?
Она всё ещё держала лестницу, вцепившись в деревянные ступеньки так, что побелели костяшки пальцев. Ответа не нашлось – слова просто не шли с языка, застревали в горле. Длинные ресницы немца золотились от касаний дневного света, который играл всполохами в его светлых глазах. Он выглядел дружелюбным и пришёл явно не с плохими намерениями, но на Катю всё равно одна за другой накатывали волны холодного ужаса, отчего колени тряслись так, что, казалось, ещё минута – и она мешком повалится на землю.
Он отобрал у неё лестницу и прислонил к стене дома, после чего вытащил из-за отворота шинельки большую бутыль с мутной жидкостью и показал ей. Катя вспыхнула.
– Пьянствовать со мной захотел что ль?
Он радостно закивал, а она засмеялась – нервно, неискренне – но всё же пошла к двери и распахнула её. Заскрипело протестующе под его начищенными сапогами крылечко, и он, нагнувшись, вошёл в тесные сени, поставил бутыль на лавку и принялся расстёгивать шинель. Катя молча следила за его движениями. А сапожки-то ему, скорее всего, полицаи чистят, да и за одеждой тоже они ухаживают. Вон он какой щёголь лощёный, ни пятнышка, ни складочки, нигде даже нитка не торчит – прямо как с картинки сошёл, чуть ли не сверкает. Не будут же немцы сами себя обглаживать да обстирывать, коль слуги у них имеются в лице предателей родины.
Немец зашёл в комнату и несколько смущённо оглядел скромную обстановку: вытертый плетёный палас на полу, пара табуреток, кровать, стол, лавка у печки и перегоревшая лучина в светце. Катя взяла два стакана, ополоснула их в тазу с водой.
– Фройляйн Катарин, – начал он, и на его щеках заиграл пунцовый румянец. – Йа иметь принестьи фам.
Ишь ты, смущается! Прямо как кавалер, который со сватовством пришёл, покраснел даже! Немец торопливо отстегнул с ремня сумку, что висела у него на боку, и, бухнув на стол, раскрыл. Внутри оказался завёрнутый в плотную бумагу внушительный кусок свежего мяса, несколько картошек, сало, лук. Всё это он по очереди выложил на стол.
– Ну спасибо, – хмыкнула Катя, отчего его лицо просияло, расплылось в счастливой улыбке. Он вообще улыбался по делу и без дела, постоянно.
– Вильберт.
– Имя твоё?
– Да.
Он сел на лавку и закинул ногу на ногу. Катя опустилась напротив. А вдруг её пронзила догадка: не зря он причапал сюда со своей самогонкой, ох, не зря! Как Женька хочет поступить – как пить дать! Ну и дура же она, что в дом его пустила, теперь-то не выгонишь!
Катя судорожно сглотнула и запахнула поплотнее на груди стёганую безрукавку без пуговиц. Вильберт тем временем вынул из бутыли сделанную из газеты пробку и, звякнув горлышком об край стакана, набулькал щедрую порцию. Ноздри защекотал тяжёлый запах спиртного.
Он протянул один стакан ей, и Катя нерешительно взяла его, вздрогнув от прикосновения его тёплых пальцев.
– За тьебя!
Её повело после нескольких глотков. Катя зажмурилась, помотала головой, пытаясь утихомирить шум в голове, но он только усилился и низко, как колокол, загудел в ушах. Ей всегда было чуждо искусственное веселье, и хотелось согнать алкогольный морок, но Вильберт плеснул ещё. Отказываться Катя побоялась. Она со страхом поглядывала на чёрный автомат, который он положил рядом с собой на лавку. А ну как застрелит её? На кого тогда дочка останется?
– Ты откуда русский знаешь?
Язык отказывался повиноваться и едва ворочался во рту, хотя рассудок оставался ясным. Вильберт поднял на неё глаза.
– Вас?
– Русский откуда знаешь?
– Ихь ферштейн нихьт, – засмеялся он. – Я знать нескьёлко руссише слоф. – И принялся перечислять, загибая пальцы: – Прифет, пака, приньосить, пажалуста, отпустьи, да, ньет…
Катя подпёрла подбородок рукой, глядя на него. Он взъерошил ладонью свои светлые волосы, глаза пьяно поблёскивали, уголки губ дрожали в улыбке. Румянец так и не сошёл со щёк, продолжая полыхать на скулах подобно алым макам.