– Гутен могэн, фройляйн Катарин, – заулыбался он, ещё издали завидев её. – Ви гэт эс инэн?
Изо рта вместе со словами вырывались белые облачка пара и таяли в воздухе.
– И тебе не хворать, – буркнула в ответ Катя и поднялась по узким неудобным ступеням, на ходу разматывая платок. – Хотя нет, хворай.
– Вас?
– Вас, вас. Хворай, говорю, фашистина.
Он радостно засмеялся, показывая крепкие белые зубы. На вид ему было не больше двадцати лет, над слегка пухлой верхней губой пробивался мягкий белёсый пушок. Дымчато-серые живые глаза блестели, на высоких, точёных скулах алел морозный румянец. Немец переступал с ноги на ногу в попытке согреться – видать, тоненькая у него шинелька, а простоял тут всю ночь. Так ему и надо.
– Ирэ штиммэ ист ви мюзик, фройляйн. – Он, продолжая улыбаться, подышал на свои ладони. – Зи айн шёнес медхен, Катья.
Катя юркнула за дверь, плотно прикрыв её за собой. Ишь ты, болтать он с ней захотел! Пусть там, в Немчурачии своей поганой, болтает, кавалер недоделанный. Вот выгонит их отсюда пинками Красная Армия, а потом пусть сколько влезет болтает там со своими фройлянами, хоть уболтается. Ещё и лыбится, гадёныш такой!
Пол она тёрла с неприсущей ей торопливостью: Шунечка дома одна осталась. Сердце тревожно трепыхалось в груди. А вдруг она плачет, зовёт маму? От этой мысли сил прибавилось вдвое, и Катя закончила работу на целых сорок минут раньше обычного. Комендант ещё не явился, и она облегчённо вздохнула – значит, не придётся встретиться. Катю пугало, как он смотрел на неё: пристально, изучающе, чуть вприщур, колючим неподвижным взглядом, от которого на спине всякий раз теснились неприятные мурашки. Про такой говорили «взглянет – лес вянет».
Часовой всё так же стоял на посту, а чуть поодаль топтались двое полицаев. Их Катя не знала. До слуха донёсся обрывок разговора.
– Чегой-то Кляйбер на работу-то не является? Время девять почти. Немцы, они ж завсегда порядок соблюдают…
– Да шо, ховорят, нажрался вчера, мама не хорюй. Хорилка-то наша не хухры-мухры тебе, не рассчитал малёк. Оно и понятно, немец, как-никак… А ещё ж партизанюху вчерась изловили, не слыхал?
– Не-а.
– Так изметелил его Кляйбер до состояния мочалки. По пьяни. А тот теперь ховорить не может. – Он презрительно сплюнул. – Ну и прально, неча им тут делать, краснопёрым. Оккупанты кляты.
Они громко загоготали. Катя поспешно прошла мимо, кутаясь в свою видавшую виды фуфайку. Полицаев она ненавидела особенно – за предательство. Это ж какой сволочью надо быть, чтобы кинуться немцам сапоги вылизывать? Трусы, вот кто они.
А партизана жалко. Если это, конечно, правда – полицаи любили приврать да прихвастнуть, причём частенько даже не своими поступками. На любого немца они смотрели как на божество, которое всегда и во всём право, как собака на хозяина, были готовы под ноги им стелиться. И это вызывало у Кати непреодолимое чувство гадливости и презрения.
На складе она, как обычно, забрала заработанный паёк и побежала домой, поскальзываясь на сырой земле. И без того старые валенки совсем прохудились – ноги промокли насквозь. Как бы ещё воспаление лёгких не схватить, тогда совсем загнётся, а помочь, кроме Виктора, некому. Впрочем, какой из него помощник: сам-то еле ноги таскает из-за ранения и голода.
Крик Александры Катя услышала издалека, и сердце зашлось в судорожном темпе. А если случилось что? Она торопливо распахнула калитку, и тут её кто-то окликнул.
– Катюнь! Постой!
Катя притормозила. К ней спешила Виолетта Леонидовна, милая бесконфликтная старушка, что жила напротив. В руках она несла накрытую марлей глиняную крынку.
– Что такое?
– Да вот! – Виолетта Леонидовна задыхалась от непривычно быстрой ходьбы, но всё же бойко семенила к ней, переваливаясь с ноги на ногу. – Слыхала, ребятёнка ты родила. Возьми вот, молоко тут. Свежее, только надоенное. А то орёт он уже битый час с голодухи-то.
Катя с благодарностью приняла из её дряблых морщинистых рук крынку.
– А откуда молоко? Коров-то всех немцы поуводили.
– А! – махнула рукой Виолетта Леонидовна. – И не спрашивай. Иди лучше к дитятю, зовёт оно тебя.
– Девочка это, тёть Летт, – Катя закрыла калитку, – Александрой назвала.
– Ну и хорошо. Здоровья и тебе, и Александре!
Солнышко ласково пригревало весь день, сушило сырую, уставшую от снежных покровов зиму. Саша, наевшись парного молока, крепко уснула, укутанная в оставшуюся от бабушки слегка поеденную молью шаль, а Катя, наскоро перекусив тушёнкой, принялась за дела. Нужно было срезать сухие ветви на груше и черевишне, вскопать землю под овощи, выгрести из фруктового сада прошлогоднюю палую листву, и во дворе она провозилась до самого вечера. Птички, радуясь первому теплу, развели возню на ещё голых деревьях, и их весёлый неумолчный клёкот успокаивал, дарил какую-то смутную надежду: вот и весна пришла, значит, всё будет хорошо. Долгая трудная зима миновала, а летом земля прокормит.