Там же, в углу страницы, как ни в чём не бывало, Симон передавал приветы от Сержа, добавив, что мальчик постоянно о нём вспоминает и очень хочет навестить его в деревне. Возможно, весной или летом, предполагал Симон, так как после свадьбы им, разумеется, нужен небольшой медовый месяц – только он и Барбара, без ребёнка… Да, так было бы лучше. Конечно же, они не собираются всю жизнь использовать Джонатана в качестве няньки. Симон предлагал это лишь потому, что его сын, честно говоря, просто обожает Джонатана. Так что, если это не станет слишком большой проблемой – но, дальше будет видно, конечно, последнее слово всё равно за Джонатаном, они всё понимают, и, в конце концов, на крайний случай всегда есть бабушки – то, по мнению Симона всё-таки… и так далее.
Он также отважно подтвердил свои художественные амбиции (скульптура, прежде всего); пересказал последние сплетни, написал о многообещающих художниках.
Едва расшифровав письмо, Джонатан почувствовал, что готов ринуться в Париж. Он ходил по дому, читал и перечитывал фразу, в которой Серж вспоминал о нём, смеялся, называл себя идиотом, открыл бутылку, вылил её в раковину, плакал, продолжая смеяться, остановился, погладил свою руку, будто это была рука мальчика, побежал в сад, с удивлением смотрел на тончайший мёртвый лист, вбежал как ошпаренный, рухнул на стул, залился слезами, уронил письмо и пережил счастье во всей его боли и всей его чистоте.
Мысленным взором он увидел дом таким, каким он был прежде. Он видел каждый предмет заново, как будто его должен был заново открыть и полюбить другой глаз. До его ушей дошёл грубый и пронзительный голос, быстрый и восхитительный, с песней реки, мчащейся по камням, сладкой простотой озёрной воды. Он приготовил еду и тщательно накрыл стол, как будто через минуту должен был появиться гость, которого он теперь будет ждать каждый день.
Поддавшись этому детскому счастью, он отодвинул тарелку, взял бумагу и нарисовал, словно для обложки скандального журнала, это грандиозное событие - приезд Сержа. Затем он увидел, что больше не может создать детское лицо. Он разыскал свои старые рисунки, посмотрел на них, и его радость угасла.
Если Серж приедет на Пасху, со времени тех рисунков пройдёт почти два года. Если он приедет летом, он будет большим десятилетним мальчиком, ребёнком, которого он не мог представить. Незнакомцем, который носит в своей памяти и в своём сердце другого незнакомца. Джонатану стало страшно.
Было уже поздно идти на автобус. Если бы Джонатан хотел поехать в Париж, ему пришлось бы подождать следующего дня. Но он больше не собирался уходить – его сдерживал страх увидеть повзрослевшего Сержа. Лучше оставаться здесь и ждать, пока его привезут.
В любом случае, что бы он там делал? Были бы те же препятствия, что и раньше, даже если бы Барбара урезала свои материнские запросы, поглощённая нынче мыслями о муже, а не о своём щеночке.
Несколько месяцев Джонатан не получал от неё никаких вестей. Он боялся, что парижские сплетни, про которые писал его агент, могли достичь ушей этой женщины. Едва ли она была вхожа в частные круги, где всё это смаковалось, но через своих богатеньких дружков...
Должно быть, она им наскучила или в чём-то разочаровала, и поскольку Симон, со своей стороны, не выказывал никаких подозрений, похоже, дело де Сада так и не вышло наружу. Опять же, агент мог всё преувеличить и придать ситуации слишком мрачный оттенок, просто чтобы урезать ежемесячные выплаты.
После мучений, которые принесла мысль о неизвестном Серже, Джонатан сумел урезонить себя. Достаточно ничего не воображать, ничего не пытаться делать, ничего не ожидать. Быть здесь и быть наготове. Будущее обещало послабление: теперь между Барбарой и ребёнком стоял Симон. Фактически, она никого не любила, при своей нарциссической мании разбрасывания повсюду своей тягучей и высокопарной любви; Симон же любил искренно, бедняга неудачник. Они должны нейтрализовать друг друга и освободить Сержа.
С каждым днём Серж будет становиться сильнее и независимее. С каждым днём, если Джонатан будет достоин этого, их дружба будет крепнуть. В реальной жизни больше не будет проблем. Во всяком случае, не будет препятствий, которые нельзя было бы оценить и преодолеть. Трудности больше не будут приходить извне. Несчастья, если бы и случались, были бы их личным делом и имели бы человеческий масштаб: ссоры, болезни, несчастные случаи, капризы, уродства, различия, бессилие, вспыльчивые споры, раздражение, обиды и утекающее время – короче говоря, счастье в том виде, в каком оно случается.
При условии, что Серж вернётся. Но год уже начался, а новостей всё не было; и уже были признаки весны, несмотря на холод.
