– Тебе пора, – сказал он.
– Ага, – пробормотала я.
Беннетт наклонился ко мне. Я закрыла глаза и с удивлением ощутила прикосновение его мягких губ ко лбу. Он отстранился и положил руки мне на плечи.
– Пойдем, я тебе помогу.
Он раздвинул сетку, легонько втолкнул меня внутрь и аккуратно поставил туфли на пол.
– Спокойной ночи, Ларкин. Завтра созвонимся.
Я смотрела сквозь сетку ему вслед, вслушиваясь в звук его шагов. Почему-то мне вдруг стало очень одиноко.
– Мама?
Ларкин ждет, будто надеется услышать ответ. Я сосредоточиваюсь на большом пальце правой ноги, всеми силами стараясь заставить его шевельнуться. Если верить одной из статей, найденных Сисси в интернете, пациентам в коме следует начинать именно с большого пальца ноги. Кажется, так там написано. Честно говоря, я не слушала, а смотрела на Сисси: по-моему, она – воплощение любви. Когда с Эллисом случилось несчастье, мне становилось легче, только если Сисси была рядом.
А еще я вспоминаю, как меня выносят из пожара – то ли во сне, то ли наяву. Я пыталась разглядеть лицо моего спасителя, но дым застилал глаза. Меня обнимали сильные руки, и я чувствовала себя в безопасности.
Матери и дочери вечно недовольны друг другом. Однако острые углы моего негодования постепенно подтаивают, словно масло, забытое на кухонном столе. Чем больше я смягчаюсь, тем более размытым кажется потолок, будто я нашла кусочек мозаики, собрав которую, смогу освободиться. Просто нужно найти все кусочки.
– Мама, пожалуйста, приди в себя. Я хочу с тобой поговорить.
Ларкин едва не плачет. У меня сердце кровью обливается. Она нервно теребит золотое ожерелье, подаренное Битти. Мне не по душе этот подарок. Битти будто пыталась объяснить Ларкин, что она вольна идти куда хочет и найти себе новый дом. Я хорошо знаю силу притяжения этих мест: отсюда не вырваться, как ни старайся. Когда у тебя в жилах морская вода, лучше бросить якорь и отдаться на милость прилива.
– В пятницу приедет консультант. Она осмотрит Карроумор и даст заключение, можно ли его восстановить. Это папина идея. Он говорит, что действует в наших общих интересах. – Ларкин сморкается в бумажную салфетку: звук такой, будто взлетела стая диких гусей. – Поскорее приходи в себя, нам нужно многое обсудить. Да, дом станет моим, но только потому, что ты предназначила его для меня. Мне важно твое мнение. А еще я хочу узнать, почему ты поехала в Карроумор. Видимо, ленты, которые ты положила в дупло, – ключ к разгадке, но я все равно ничего не понимаю.
Я и рада бы ответить ей, но не могу: мне никак не вспомнить, почему я поехала туда. Память приводит меня в одно то же место: я реставрирую письменный стол в гараже у Сисси, потом паркую машину рядом с Карроумором и иду к Древу Желаний. У меня в руке одна лента, не две. Тело пронизывает вспышка света. Я возношусь под потолок и смотрю оттуда на Ларкин.
Она продолжает говорить, а я внимательно слушаю, потому что понимаю: это важно.
– Кажется, я знаю, о чем первая лента, на которой написано: «Я скучаю по тебе. Жаль, что я так и не успела узнать тебя». Это про бабушку Маргарет, верно? Тебе не довелось узнать свою маму, ведь она погибла, когда ты была маленькой. Наверное, именно поэтому ты не захотела владеть Карроумором и отдала его мне.
Ларкин смотрит в потолок, будто тоже слышит треск и видит свет, льющийся из трещин. На самом деле она плачет и не хочет, чтобы предательские слезы текли по щекам.
– Жаль, я не узнала про Эллиса раньше. Тогда было бы понятно, почему ты все время пробуешь что-то новое в поисках счастья. Возможно, нам удалось бы найти общее счастье, и я не отравляла бы себе жизнь, притворяясь неизвестно кем. Знаешь, я не виню Сисси. Я ужасно злилась на нее, когда уехала, и отчасти поэтому держалась от вас подальше. Психотерапевт помогла понять: Сисси совершила множество ошибок, но она старалась компенсировать твое отсутствие, заставить меня почувствовать себя значимой. Нельзя упрекать за любовь, правда?
Снова раздается треск, а за ним – шум мотора. В кои-то веки я ему не рада. Мне нужно услышать, что говорит Ларкин.
– Я не понимаю смысл второй ленты: «Прости меня». У кого ты просишь прощения и почему?
Ларкин замолкает, как будто действительно ждет ответа. За окном мелькает желтое платье. Я знаю, это мама: Сисси говорит, она любила одеваться в желтое. Именно поэтому я выбирала ткани канареечного и лимонного цвета, когда шила наряды для Ларкин. Вроде как реверанс в сторону Дарлингтонов. Мне всегда казалось – несмотря ни на что, между нами есть связь.
Вопрос Ларкин повисает в воздухе. Приборы, поддерживающие во мне жизнь, булькают и стонут, словно рыба, вытащенная на берег. Я вспоминаю: Сисси рассказала кое-что важное о маме. Мне нечего ответить дочери, даже если бы могла говорить. Потому что я положила в дупло всего одну ленту – не ту, на которой написано: «Прости меня».
