Я был слеп. Я что-то упустил. В какой-то момент, наверное, задолго до последнего разговора, я ее потерял. Принял очередную стычку за обычный эпизод, как всегда, слишком незначительный, чтобы заострять на нем внимание или бить тревогу, а ее это стало разрушать. И вот она уже стоит напротив меня на том мосту, когда я смотрю на нее, волнуюсь за нее и хочу быстрее увести оттуда, чтобы укрывать одеялом, делать чай и слушать ее порой путаные рассказы, но она уже не хочет от меня ничего. А я этого даже не почувствовал. Не предугадал. Предположить не мог такого финала. Я мог бы исправиться, мог бы исправить то, что сам сломал, если бы меня предупредили, подали мне знак, попросили об этом, но она не дала мне шанса – решение о нашем расставании созрело внутри нее одной, и когда она ушла, для меня это было не только больно, но и совершенно неожиданно. И оттого казалось еще большим предательством. Она могла бы сказать раньше: что-то идет не так, и я бы все наладил, по крайней мере попытался бы – почему она этого не сделала? Почему она позволила всему сломаться, не позвав меня на помощь?
Конечно, после я миллион раз прокручивал в голове нашу последнюю встречу. Может, не нужно было ее отпускать? Что, если это был женский каприз? Что, если ей нужно было время, пауза? Но теперь я этого не узнаю, потому что все, что я смог, – это дать ей уйти. Сначала я шел куда-то, пока не понял, что нахожусь совсем не в той части города, куда направлялся. Но, по правде говоря, я никуда и не направлялся, мне больше не было места нигде. Даже в самом себе я больше не помещался, так вдруг стало много меня самого, когда я остался один. Я достал телефон и позвонил Оксане:
– Скажи отцу, что я решил поступать в консерваторию. Когда можно ехать?
– А как же Лена? – язвительно спросила она.
– Она ушла от меня.
И только когда я произнес эти слова вслух, то понял, что это конец. Она ушла от меня. Это не шутка, не розыгрыш, не каприз – она ушла, потому что решила, что это возможно – уйти. Она допустила эту возможность, и значит, это полный конец. Я почувствовал, как подкашиваются ноги, и опустился на корточки у ближайшей стены. Небо было серым, безжизненным. Впервые за много лет я заплакал – слабый, преисполненный жалостью к себе и оттого жалкий, я плакал почти навзрыд, не в силах успокоиться. Твою мать, я не понимал, что мне дальше делать без нее. Я никого не любил, никогда, никого, только Лену, только одну Лену, только мою Лену, и теперь ее у меня нет.
Что же она наделала?
Мы не были с ней особо близки в детстве. Я долго воспринимал Ленку как приложение к Кириллу, который всегда был мне интересен, несмотря на разницу в возрасте. Но Кира был для меня загадочным ребенком. Сначала я опекал его, а потом и сам не заметил, как мы стали друзьями – такими, которые могут часами молчать плечом к плечу. Словам, на мой взгляд, вообще придается чересчур большое значение.
Я любовался Леной, когда она была еще ребенком. Из пухленькой и неловкой девчонки она внезапно превратилась в хрупкую и привлекательную девушку. Мы с Кириллом возились с новыми велосипедами, когда из подъезда вышла Лена в легком платье до колен в мелкий цветок, в сандалиях с тонкими ремешками, совершенно невесомая, кажется, вот-вот улетит. Она склонилась над нами, и волосы ее взлетели от ветра и слегка коснулись моего лица, и я вдруг ощутил ее цветочный запах и на миг почти ошалел – кто она?
