Я не знаю, как мне удалось остановиться, но даже в порыве я понимал, что ее молчаливого согласия недостаточно для того, чтобы продолжать. Я беру Лену за плечи и почти отрываю от себя так, будто она набросилась на меня, а не наоборот. Будто она перешла черту – одну за другой, сначала оскорбив меня, а потом возжелав. Я злился на нее, обвинял ее в том, что она пришла, что не дала мне шанса не захотеть ее снова. Она смотрит на меня и вся дрожит, а я каждую косточку могу нащупать на острых плечах и все пытаюсь понять, от чего блестят ее глаза: от слез, от желания, от ненависти? Это самый страшный и дурацкий момент – кто-то заговорит первым и либо спасет все, либо убьет окончательно, я знаю. И она знает.
– Ты… может, хочешь в душ? – глупо спрашиваю, но что мне еще спросить? Ты меня хочешь? Ты меня еще любишь? Ты вернешься ко мне? Тебе было с кем-нибудь лучше, чем со мной?
Она отрицательно машет головой, но ждет от меня другого вопроса. Я чувствую себя как на экзамене, будто ошибся, но, так и быть, мне дадут еще один шанс.
– Я, пожалуй, пойду, – и снова промазываю.
Оставляю ее сидеть на кухонном столе, растрепанную и обмякшую. Она смотрит на меня, не теряя надежды услышать что-то важное, веря в то, что я сумею найти нужные слова и все спасти, но я ничего не могу, только трусливо сбежать в ванную, включить холодный кран и стоять, дрожа под струей воды. «Хорошо, – думал я, – сейчас я выйду и все скажу ей. Скажу, что она дрянь и разбила мне сердце, что она измучила меня, но пусть возвращается. Вряд ли ей понравится такая формулировка, но другой у меня нет». Я выхожу из ванной, набравшись сил и смелости, полный готовности говорить с ней, слушать ее, прикоснуться к ней, если она разрешит, еще раз. Еще миллион раз. Я снова готов простить ее, принять, впустить в свой дом, в свою жизнь, так, будто не она прогнала меня на мосту.
Но на кухне никого нет. Я иду по комнатам в надежде увидеть ее там перебирающую с наигранным интересом мои диски, или водящую пальцем по корешкам книг, или сидящую в кресле с ногами с диванной подушкой на коленях, смотрящую на меня стыдливо, но счастливо, но ее нигде нет, нет ее вещей, нет ее, она ушла.
Она снова от меня ушла.
То, что три года назад ее уход стал для меня неожиданным, мягко сказано. Я настолько был погружен в эти отношения, как ни в какие раньше, что, несмотря на бесконечный страх ее потерять, и подумать не мог, что все закончится без предупреждений. Так думаешь о смерти лет в двадцать – понимаешь, что однажды она наступит, что она неизбежна, но не можешь осмыслить ее приближение, не можешь представить, как случится, что ты перестанешь существовать, что исчезнешь, растворишься с последним стуком сердца и все, будто и не было ничего. Каждый раз, просыпаясь рядом с ней, я словно видел ее впервые, но и каждый раз удивлялся – разве была жизнь до этого пробуждения? Разве я любил кого-то, разве брал так же за руку, смотрел, слушал, ночью испуганно проверял – дышит ли, волновался, когда номер был недоступен, угадывал по шагам в подъезде, что это она бежит, снова опаздывая? Все было не просто новым для меня – я не помнил, как жил до этих ощущений, почему считал свою жизнь заполненной, цельной и считал ли? Стычки, выяснения отношений, дурное – ее или мое – настроение казались мелкими препятствиями и в то же время естественными спутниками любых, даже безумно любящих пар, поэтому я не придавал им значения. Лена как-то сказала, что не может находиться со мной в состоянии ссоры – стоит кому-то из нас бросить трубку, как ее накрывает паника, что теперь мы не будем вместе, что это нас разрушит, но у меня никогда не было таких мыслей. Я знал, что сейчас буду злиться на нее, но обязательно есть способ примирения. Если бы я хоть на секунду предполагал, что его не найдется, я бы перезванивал ей в тот же миг, несся бы в ее квартиру и умолял простить. Я поплатился за свою уверенность – но не в том, что она любит меня и простит все: это была уверенность в нас, в нерушимости нас. Даже обиды друг на друга – всего лишь часть отношений, подтверждающая их часть, но не отрицающая и не разрушающая.
