Но даже в удивлении у меня не было никакого желания опробовать эту красоту – она была мне почти сестрой. Какое-то время я даже и прикоснуться к ней не мог, таким неправильным это казалось, недопустимым, запретным. Однажды мы с ней дурачились в школе после тренировки по бадминтону, она была совсем ребенком, а я уже вовсю испытывал муки пубертата. Мы в шутку дрались, как вдруг она оказалась заключенной в мои объятия, маленький зверек или птичка, с острыми плечами и локтями, с щекотавшими мне лицо волосами, и я сам не понял, как это произошло – я поцеловал ее в висок, почувствовав на губах соленый вкус пота и то, как бьется у виска маленькая вена, и как она вдруг задрожала от этого почти братского жеста. Я поцеловал ее и тут же испугался – что, если она расценит это иначе? Что, если придаст этому большее значение, чем я сам хотел придать, хоть и понимал, что мне невыносимо, до боли приятно держать ее, чувствовать ее дыхание, прижиматься лицом к ее плечу? Я глупо пошутил, она вырвалась и убежала, и всю ночь я ворочался в страхе, что завтра она не захочет даже говорить со мной. Или еще хуже – расскажет об этом Кириллу или родителям. Что они подумают обо мне? Утром я ждал ее у подъезда, волнуясь как мальчишка, но, когда она вышла, я понял, что все в порядке. Не то чтобы у нас появился секрет, но она предпочла сделать вид, будто ничего не произошло. И я был ей благодарен. Долгие годы я боялся любого телесного контакта между нами и всячески избегал его, не желая допустить недоразумений. Пока однажды мне не пришлось почти на руках внести ее, плачущую и кричащую, в ее спальню. Она снова была как маленькая птица, но теперь бьющаяся в клетке, и я боялся, что она может поранить себя. Ничего тяжелее в жизни, кроме тех слов «Лена, твой папа умер», я еще не говорил и надеялся, что не скажу. Сам я отца почти не помнил, но видел, как влюблена в своего Лена, как восторженно она на него смотрит, как боится ослушаться, как несется со всех ног к подъезду, лишь завидев его машину, как нетерпеливо, переминаясь с ноги на ногу, кружит вокруг него, – маленький беззаветно любящий хозяина щенок. Кира позвонил мне из больницы и попросил, чтобы я пошел к Лене и сказал, что их отца больше нет. Я не мог ему отказать. Она плакала несколько часов подряд, и я сходил с ума от боли, которую она испытывала и глубину которой я мог лишь предположить, – так жаль мне было ее, совсем ребенка, обезумевшую от первой в ее жизни страшной потери. Наконец она уснула в моих объятиях. Полночи я боялся шелохнуться, чтобы не разбудить ее, пока сам наконец не уснул рядом. Я слышал, как тихо она дышит, я чувствовал ее – уже знакомый мне – запах, похожий на аромат цветущей сирени, и мне было так жаль ее. Одновременно с этой жалостью я почувствовал и странную ответственность. Будто теперь не смогу ее бросить или оставить. И не было в этом ничего дурного или пошлого, даже близкого к тому чувству, которое я внезапно испытал в спортзале, – чистая братская любовь. Так я думал еще долго – даже тогда, когда от нежности, не умея сдержать этот порыв, целовал в макушку. Это был наш маленький ритуал. Я целовал ее, а она ежилась и улыбалась. И этого было более чем достаточно, чтобы мы понимали, что дорожим друг другом.
И все же я полюбил ее раньше, чем она думала, чем могла представить, чем я сам хотел бы думать. Но долго не осознавал – мне нечего было бояться, все, кто были с ней, не получали ее целиком, я же оставался незаменимым. Пока вдруг не укололо, пока я не получил сигнал тревоги – «мы ее теряем».
Я сам познакомил Лену с Русланом, своим одноклассником. Это был ее типаж, стопроцентное попадание – чистенький, амбициозный, нагловатый от уверенности в себе, ощущения собственного благополучия. Впрочем, он и сам потерял голову, стоило Ленке войти в дом. Та, как всегда, затараторила, защебетала с порога, но, увидев Руслана, смутилась, залилась краской, попыталась расстегнуть молнию на сапоге, прыгая на одной ноге. Я не успел шагу сделать – как он стоял перед ней на коленях и разувал ее, так же глупо краснея, как и она. Через полчаса они сидели на кухне и трещали, перебивая друг друга, будто давние друзья, не видевшиеся всю жизнь. Потом, после его ухода, она залезла на диван с ногами, липла ко мне привычно, клала голову на плечо, задавала кучу вопросов, хихикала глупо, – в общем, с ней было все ясно: влюбившись, она всегда вела себя как идиотка. А может, меня раздражало, что ее взбалмошность предназначалась не мне, что я для нее «милый друг», которого можно тискать и не испытывать при этом никаких чувств. Столько лет я оставался для нее бесполым ничем, жилеткой, спиной, всем чем угодно, но не мужчиной, который мог бы вызывать такие же, пусть и дурацкие, как по мне, эмоции. Не знаю, что меня задело, но весь вечер я был в дурном настроении, и потом, когда их знакомство получило продолжение, с каждым новым витком их отношений я все больше и больше наполнялся отвращением к ним обоим.
