Мы сидели на полу, она казалась мне то ли раздраженной, то ли обиженной, но продолжала слушать мой бесконечный треп, которым я пытался спастись от любой паузы, намекающей на то, что пора переходить от разговоров к действиям. Не знаю, чего я ждал – наверное, явного знака, намека на ее согласие, но его все не поступало, а я боялся, что неправильно толкую ее ласки и прикосновения, выдаю желаемое за действительное. Она сидела на полу рядом, слушая меня, и в какой-то момент приподняла юбку и простым ничего не значащим движением погладила себя по ноге выше колена – как если бы, например, ее укусил комар или заныл ушиб. Доля секунды, и юбка порхнула вниз, прикрыв ноги. Она уткнулась лицом в колени, обвив их руками, а я больше ни о чем не мог думать. Только о том, как я бы сейчас задрал к чертям эту юбку и узнал бы, какая бархатная кожа у нее на бедрах – на их внутренней стороне в самом верху. Одна мысль о том, что я мог бы это сделать, уже возбудила меня настолько, что я понял: я больше не могу ждать. И хотя я миллион раз представлял себе секс с ней даже до того, как она согласилась быть со мной, ни одна моя фантазия не была похожа на то, что случилось после. Я ничего не понимал: кто я, где нахожусь и что происходит. Я сходил с ума от счастья все эти часы, когда она позволяла прикасаться к ней, обнимать ее, целовать, кусать плечи, входить в нее, обладать ею – такой хрупкой, нежной, жаркой, моей Ленкой. Я не раз читал, слышал, видел в кино, что секс может быть чем-то большим, чем физическое наслаждение, но никогда не ощущал этого. Никогда он не был для меня эмоцией, чем-то, что хотелось бы переживать снова и снова именно с этим человеком. Никогда он не был для меня способом сближения, открытием, подтверждением близости. И вот это случилось. Я занимался с ней любовью, не думая о том, нравится ли мне ее тело, достаточно ли ей со мной хорошо, получаю ли я то, ради чего все это затеял. Я прыгнул с самой высокой скалы в мире в океан, и все, о чем я мог думать, это: «Господи, только бы выжить, так хорошо».
Наверное, я был наказан за свое высокомерие. Я искренне считал, что наши отношения идеальны. Что они совершенны. Что мы чудесным образом совпали и будем всегда счастливы, это даже не подвергалось сомнению. Например, объяснял я Лене, нет смысла обижаться на кого-то – в большинстве люди не ставят себе целью причинить тебе боль, просто рассуждают и поступают так, как им кажется правильным и привычным. И если их действия или слова как-то отражаются на тебе, причиняют неудобство или дискомфорт – достаточно отдалиться от этих людей, если уж легко к этому относиться не получается. Но если отдалиться не удается, если этот человек тебе дорог и если ты дорог ему, то достаточно сказать, объяснить, почему тебе больно, почему тебе нехорошо от его поступков, – и он примет это к сведению. Так, мне казалось, должны поступать люди, которые дорожат своими отношениями. Так должны поступать мы, ведь мы любим друг друга, а значит, все просто.
– Понимаешь, – объясняла мне Лена, – иногда бывает обидно не от того, как поступает человек, а потому, что ему все равно, что тебе обидно. Что ему важнее, чтобы ты признал свою неправоту и отказался от претензий, но ему безразлично, что у тебя кошки на душе скребут, что ты задыхаешься от сказанных тебе слов.
– Но если там, на том конце, правота важнее чувств любимого человека – может, и не такой он любимый? Разве это про нас? Разве мне когда-нибудь была важнее моя правота, чем твое спокойствие? – спрашивал ее я. И не кривил при этом душой: для меня все было так ясно и просто, как я и говорил.
Когда Лена плакала, когда замыкалась в себе, когда говорила дрожащим голосом, когда расстраивалась, я знал, что в большинстве случаев ее обиды необоснованны, что в ней говорит страх, женское самолюбие, боязнь того, что я недостаточно ее люблю или недостаточно ею дорожу. Я понимал, почему ей так больно и страшно, и если я мог сделать что-то для того, чтобы она меньше боялась, – я делал это. Сделать ее счастливой для меня было важнее, чем отстоять свое право на поступки, которые могли бы ее ущемлять. Но что, если я мог играть в благородство лишь потому, что Лена действительно никогда не перегибала палку? Она не требовала, чтобы мое время принадлежало полностью ей, не делала попыток залезть в мой телефон или ноутбук, не спрашивала ревниво, кто мне звонит, не обижалась, когда я сутками пропадал в студии или пару месяцев кряду гастролировал, периодически появляясь в ее доме среди ночи, раздевая прямо в коридоре, ничего не говоря и получая то, что я так хотел получить долгие дни без нее.
