Не знаю, о чем я думал, когда предлагал Оксане взять меня под руку. Наверное, считал, что должен поддержать ее после откровения. Но когда я вошел в квартиру Кирилла, словно тонкая нить протянулась между мной и дальним углом квартиры. Бац, и по ней пустили электричество. Я смотрю на Лену на том конце линии, Лена смотрит на меня и видит нас с Оксаной, пришедших как пару. Мне захотелось отодрать пальцы этой надоедливой женщины от своего локтя, казалось, они впиваются в мою кожу когтями, жгут ее, разрывают. Лена смотрела прямо, не отводя глаз, и в этом взгляде не было ни любви, ни нежности, ничего из того, что я так хотел увидеть. Она будто говорила: «Ты опять сделал неправильный выбор, что и требовалось доказать».
Это было разочарование.
Я же смотрел на нее и думал, что если любовь – это болезнь, то я по-настоящему болен. Я чувствую себя нездоровым, немощным, нецельным. Мне кажется, что у меня повысилась температура. Она, в блузке с круглым воротником и узкой юбке до колен, трогает рукой мочку уха – как всегда, когда чувствует себя неловко, а я смотрю на нее, до одури знакомую, и не могу принять, что все это теперь не имеет ко мне никакого отношения. Я знаю, что эти колени были изранены, и я мазал их зеленкой, я знаю, что эти тонкие пальцы прищемлялись случайно дверями и как она плачет от этого, я знаю, как выглядят ее волосы до того, как она проведет шумные манипуляции с феном и щеткой, знаю, как она бледна, когда не накрашена, но и юна тоже, невинна, беззащитна. Знаю, что под левой лопаткой у нее шрам от банок, оставленный нерасторопной медсестрой в больнице, когда она ребенком лежала с воспалением легких. Я знаю о ней практически все – как же я могу от нее отказаться, если все это давно стало частью моей жизни и меня самого? Или если она смогла, то и я смогу? Может, есть какое-то лекарство? Я бы с радостью его принял.
Хотя кому я вру. Не принял бы. Так бы и таскался за ней щенком.
Она наконец отвела взгляд. Так, словно посмотрела на меня в последний раз и больше не собирается возвращаться ко мне никогда: ни жестом, ни словом – ничем. Словно поставила на мне точку. Вычеркнула меня. Снова. Впрочем, о чем я? Она давно это сделала, не пора ли смириться, парень?
В квартире было не протолкнуться. Чьи-то лица казались мне знакомыми, с парой-тройкой ребят мы когда-то дружили, но все остальные – неизвестная мне масса. Я думал, что Кирилла нет, пока не услышал его низкий голос в глубине комнаты – звук шел из динамиков. Пройдя дальше, я увидел импровизированную сцену – по видимости, день рождения должен был плавно перейти в квартирник. Конечно, я слышал все, что играл Кирилл в последнее время, – Интернет никто не отменял, но услышать вживую было приятно и болезненно одновременно. Теперь он делает это без меня, и, кажется, я ревновал Кирилла к новой группе не меньше, чем Лену к окружившим ее парням в смешных узких штанах. Мне нравилось то, что я слышал, я завидовал ему, восхищался им и понимал, как сильно мне не хватало этого скрытного инопланетянина, молчуна, маленького гения. Одно меня смущало – что-то ушло из этой музыки, ставшей лучше, ярче, совершенней. Но чего-то она явно лишилась, чего-то, что было мне в ней знакомо и дорого. Тайком я снова взглянул на Лену и понял: она больше не в группе.
Лена никогда и не была в группе. Она лишь писала нам тексты. Но была негласным ее участником. Она была внутри. Не то чтобы она что-то решала, но мы нередко обращались к ней с вопросами, чтобы получить отвлеченное мнение, хотя по сути она была одной из нас, а не сторонним наблюдателем. Я вдруг осознал, что ни одна из песен, спетых Кириллом, не имела никакого отношения к ней, ни одна не была написана на ее слова. Это были хорошие, замечательные песни, но не ее. Можно было догадаться даже по ее позе, по тому, как она слушает, внимает, как одобрительно кивает, улыбается удачным моментам. Так смотрят на чужого ребенка: умиляющего, радующего, восхищающего, но чужого. Не своего.
В мой локоть снова впилась Оксана – я даже не заметил, что она меня отпускала. Видимо, ходила за алкоголем. И судя по всему, уже перебрала. Выступление заканчивалось. Самое время отправить Оксану домой, где бы она ни жила. Я вышел на кухню вызвать такси и на обратном пути столкнулся в коридоре с Леной.
Она растерянно смотрела по сторонам.
– Тебе помочь?
– Гитара. Я куда-то положила гитару. Не спрашивай, зачем она мне, но это моя гитара, – улыбнулась она, сама не понимая, как много для меня значила одна ее улыбка, говорящая, что я не враг ей и, возможно, однажды буду прощен.
Я выудил футляр из-под чьего-то плаща.
– Она?
– Ага. Спасибо. И… пока.
– Ты уходишь?
– Да. Я теперь ухожу пораньше. Ну чтобы не тяготить.
– Тяготить?
Неловко машет рукой, отворачивается к двери, открывает замок и выходит. Даже не обернувшись, не попрощавшись. Набравшись смелости, выхожу вслед за ней:
– Лена, когда стало… так?
