Хороших новостей было мало. Таксист отделался царапинами, но Кира до сих пор не пришел в сознание, правда, по словам врачей, он был стабилен – что бы это ни значило. Нам сказали приехать утром. Соня бесконечно всхлипывала, а Лена обнимала ее, прижимая голову к своему плечу, и смотрела на меня стеклянным взглядом, за которым, я знал, прячутся усталость и боль. Однажды она уже потеряла того, кого любила, в автомобильной аварии, и это было бы жестоко – отнять у нее Кирилла тем же способом, так же несправедливо рано. Соне разрешили остаться в больнице – я принес ей кофе, немного еды, попросил звонить мне, если будут новости. Я видел, что Лена на глазах теряет силы – и, возможно, потому она даже не спорила, когда я сказал, что отвезу ее домой, не предлагая помощь, а констатируя факт. Я отвезу тебя – и точка.
Мы ехали молча. Я не включал музыку, не задавал ей вопросов, я ехал и мечтал попасть в бесконечную пробку, чтобы нам пришлось вечно сидеть вдвоем в машине плечом к плечу и слышать гудение автомобильной печки. Я изнывал от желания взять ее за руку – так близко она была ко мне, такой слабой, безжизненной казалась. Но я, конечно, не смел.
Я остановился у ее подъезда и выходил, чтобы открыть ей дверь, как вдруг она остановила меня жестом: подожди.
Я сел обратно.
– Мне страшно, – призналась она.
– Мне тоже. Но все будет хорошо.
– Да, – согласилась она и, чуть помолчав, добавила: – Я не хочу сейчас оставаться одна. Ты можешь побыть со мной?
Если бы я был собакой, то смог бы выразить ту смесь недоумения, робкой радости и восторга, взорвавшуюся во мне после этих слов. Но я был всего лишь человеком. Поэтому где-то с минуту я глупо смотрел в окно перед собой, а потом молча вытащил ключи из зажигания и вышел из машины. Она тоже вышла, не дожидаясь, пока я открою ей дверь, и пошла в дом. Идя за ней, я готов был целовать каждый ее след. И в этом не было бы ни капли унижения, только благодарность. Что бы она там ни вкладывала в слова «побыть со мной».
Это была та же квартира, откуда я когда-то забирал свои вещи в ее отсутствие, оставив ключ на столе на кухне и захлопнув за собой дверь. Вспомнилось вдруг, как тогда я остановился у вешалки в коридоре и уткнулся лицом в ее пальто, которое еще хранило ароматы сразу нескольких ее духов. Я стоял так несколько минут, готовый снова разреветься, как ребенок, но слезы не шли, оседали внутри, нарастали комом, и хотелось кричать или колотить кулаками об стену от непонимания: почему? Еще совсем недавно здесь, в этом доме, сидя на постели, она поднимала руки и я стаскивал с нее пижаму, изучал ее кожу губами и чувствовал, как в моих руках она становится мягкой, податливой, послушной, как переплетается со мной, оставляет во мне зарубки, впадины и тут же заполняет их собой. Я знал тогда, что она любит меня по-настоящему, всерьез. Как могло случиться, что вдруг это перестало быть правдой?
Сегодня я был счастлив уже только от того, что она разрешила мне войти в эту квартиру снова.
Она устало разулась и, не глядя на меня, прошла в комнату, я – за ней. Она свернулась клубком на диване, и я знал, что ей сейчас страшнее и больнее всех, потому что, наверное, никто не любил Киру так горячо, как она. Я взял с кресла одеяло, накрыл ее и спросил: «Сделать тебе чай?» Она благодарно кивнула.
Когда я вернулся в комнату – она спала. Так, как спят после сильной усталости – с насупленными бровями, тревожным выражением лица, готовым вот-вот исказиться в плачущую гримасу, со сжатыми около подбородка кулаками. Не удержавшись, я начал гладить ее по плечу, затем по волосам и смотрел, как расслабляются ее мышцы, как разглаживается лицо. Сидя на полу, я положил свою голову рядом с ее, чтобы слушать, как она дышит, и вдыхать ее запах, такой знакомый и близкий, смесь ванили, сирени и какого-то ее собственного чуть горчащего аромата. «Ну вот, – подумал я, – теперь ты совсем жалок. Как никогда. Ну и что».
Я проснулся от вибрации телефона у меня в кармане. Осторожно, чтобы не разбудить Лену, достал его – СМС. Писала Соня: «Кира пришел в сознание. Все нормально, серьезных повреждений нет. Я поехала домой за вещами. Можешь приехать до шести». С трудом повернув затекшую шею, я увидел, что Лена тоже проснулась. Она смотрела на меня чуть недоуменно, будто не помня, как я тут оказался, но в то же время тепло, как мне хотелось думать.
– Кира в порядке. Пришел в себя.
– Хорошо, – сказала она, поднялась, села и вдруг посмотрела на меня с такой болью, что я подумал, будто она ударилась, и заплакала.
Я растерялся. Я всегда немного терялся, когда она плакала – как в детстве, так и когда у нас начались отношения. Я не знал, что говорить, как утешить, терялся и весь сжимался внутри – мне становилось больно, не по себе, словно из меня что-то вынимали голыми руками, живот сводило, болели суставы. Но если раньше я мог ее хотя бы обнять, чтобы приглушить ее переживания, то что я должен был делать сейчас?
– Ленка, – зашептал я и положил ей руки на колени, – Ленка, ну что ты, все же хорошо, с ним все будет хорошо.
