Она подняла заплаканное лицо, и в ее взгляде я увидел столько просьбы, столько мольбы ко мне, будто я был способен что-то исправить, изменить, будто именно я был виноват в том, что сейчас ей так больно. И вдруг она обвила мою шею руками и прижалась своей щекой к моей. Я знал, я чувствовал – если сейчас я поцелую ее, она не оттолкнет меня, не удивится, вот она – готова к тому, чтобы я утешил ее любым доступным мне способом. Но способ был только один – и он не нравился мне. Воспользоваться им сейчас означало для меня лишь одно: снова упустить возможность быть с ней по-честному. Быть с ней, потому что она любит меня, а не потому что нуждается в ком-то рядом, кто бы ее пожалел. Ничто не давалось мне так тяжело, как сейчас отказ от нее, от ее рук, от ее желания быть утешенной, успокоенной. Она боялась остаться одна прямо сейчас. Но я боялся больше – что потом она пожалеет. Что снова оттолкнет меня и лишний раз даст мне понять, что случившееся между нами было ошибкой. Как тогда, когда бросила меня. Как два месяца назад, после того как я поцеловал ее. Это было выше моих сил, я не мог снова быть с ней не по-настоящему, временно, только здесь и сейчас. Она нужна была мне навсегда. Если бы я потерял ее еще раз, я бы этого не выдержал.
Я убрал ее руки с плеч и встал:
– Прости, мне пора. Я приеду вечером, отвезу тебя к Кире, отдыхай.
В коридоре я трясущимися руками снял пальто и запутался в нем. Как там у Маяковского – «сломанная дрожью рука в рукав»?[10]
– Саша! – вдруг выкрикнула она горько, стоя в дверях.
Я повернулся к ней – мне не хватило бы слов, если бы я захотел ей объяснить, почему я ухожу, но все внутри меня вопило: «Пожалей меня, пожалей меня хотя бы раз в жизни!» Я лишь спросил, не пытаясь скрыть усталость:
– Что, Лена, что?
– Прости меня наконец! – выпалила она. – Ну сколько можно! Прости меня! Прости!
Она все повторяла и повторяла свое неожиданное «прости», размазывая слезы по лицу, слабая, раздавленная, а во мне не было ничего, кроме любви к ней, стыда за то, что я заставил ее плакать, и недоумения.
– Лена, я простил тебя уже через секунду после того, как ты ушла от меня. Я себя простить не могу, а тебя давно простил.
– Правда? – все еще всхлипывает она, но уже тише.
– Клянусь, – мне совсем невесело, но я почти улыбаюсь.
Она подходит ко мне, словно хочет всмотреться в меня, в мое лицо, понять наверняка, где я ей вру, что я задумал.
– Хорошо, – кивает она и проводит рукой по моим волосам так, словно я ее непослушный ребенок, – теперь мне легче. Можешь уходить. Иди, Саша.
Неприятное ощущение дежавю накрыло меня, но уже через миг я вспомнил, где слышал эти слова: там, на мосту. Я сел в машину и поехал – но не домой, а прочь из города, прочь от нее, от себя. Я не превышал скорость и не пытался ничего с собой сделать, но что-то внутри меня с бешеной силой билось и пыталось найти выход, но выхода тому не было. С каждым днем рядом с ней мне было все больнее, но я не мог остановиться и перестать испытывать эту боль. Здесь, на пустой окружной трассе, на скорости в 140 километров в час, я наконец понял, почему вернулся домой. Только из-за нее. Это было единственное объяснение. Без нее ничего в моей жизни не имело смысла. И тогда, и сейчас.
Киру выписали из больницы, и я приехал его забирать. Лена при встрече обняла меня – я был снова допущен в круг ее друзей. Но, конечно, не настолько близкий, как хотелось. В общении с ней я словно ходил по тонкому льду и боялся лишний раз ступить и проверить: что, если она оттолкнет меня? Удивительное чувство: ведь однажды эта женщина уже была моей, я уже пробирался к ней в палатку на фестивале, сквозь осенний дождь, внезапные признания и закипающий чайник на кухне, сквозь ее молчание и мою дрожь – и вот начинай все сначала, будто ничего и не было.
И все же меня не покидало ощущение, будто что-то вернулось. Время отмотало пленку назад. В прежнем составе, вчетвером, мы собирались по вечерам у Киры. Так же шутили, играли в настолки, смотрели кино, мы с Кирой возились с гитарными примочками, а Лена с Соней шептались на кухне, то и дело взрываясь приступами смеха. Но незримое расстояние, стена между мной и Леной – все равно ощущалась. Казалось, можно потрогать воздух, наполненный страхом и сожалением, моим желанием и ее отстраненностью. Но я продолжал хвататься за любую возможность стать ближе – смеялся над ее шутками, ловил каждое слово, движение, взмах ресниц. Ни одно выражение ее лица не ускользало от моего внимания. Иногда мне казалось, что я слышу ее дыхание и пытаюсь дышать с ней в такт. Никогда еще я не был так жалок, разве тогда, когда только полюбил ее и ждал звонков и ночных визитов в надежде, что однажды она приедет не для того, чтобы рассказать мне о своем очередном романе, а чтобы остаться со мной. Но несмотря на отчаяние, я чувствовал, что снова счастлив. Я снова жив.
