Так у меня появился официальный повод видеться с Леной. Звонить ей. Приходить к ней домой. Но это было ерундой по сравнению с тем, что она допустила меня к тому, что пишет. Это было круче, чем если бы она пустила меня в свою спальню. В смысле интимнее и ближе. Я видел, как она смущается, принося мне свои стихи и обсуждая неудачные, на ее взгляд, строки. Видел, как неловко ей, когда что-то из написанного ею так или иначе кажется похожим на то, что пережили когда-то мы. Конечно же, я только и делал, что пытался найти в ее текстах что-то относящееся ко мне. Хотя по опыту прекрасно знал, что написанная песня может не иметь ничего общего с реальностью. Но это было нормально для моего состояния – искать эти знаки, чертовы намеки до одурения. И не спрашивать ее ни о чем.
Однажды она принесла новый текст, и, прочитав его, я впервые не смог совладать с эмоциями. Он был написан от руки, что меня удивило. Страница была измята, будто написан он был не вчера – наверняка накануне она решила перебрать старые записи и выловила оттуда что-то забытое, но от этого не менее хорошее. В поисках света я подошел к окну и начал читать про себя:
С каждым словом мне все острее казалось, что эти слова – мне. Не нынешнему, но тогдашнему, которого она прогоняла на мосту. Почти забытые ощущения – злости и обиды на нее – начали клокотать с новой силой. Я дочитал, сложил листок вчетверо, чересчур старательно разгладив сгибы, и наконец повернулся к ней. Видимо, моя реакция была написана у меня на лице, потому что Лена встрепенулась:
– Что, плохо?
– Отчего же? Хорошо. Как всегда.
– Мы, кажется, договаривались, что ты не будешь меня жалеть. Выкладывай. Плохо? Глупо? Это нельзя положить на музыку?
– Можно, все можно. Но у меня один вопрос.
– Ну?
– Когда ты это написала?
Возможно, она повзрослела за эти годы. Стала более сдержанной, менее эмоциональной. Но не настолько, насколько ей бы хотелось. Я видел смятение на ее лице, стыд пойманного с поличным человека. Она протянула руку за листком:
– Ладно, ерунда. Дурацкий текст. Не будем его использовать.
Но я не собирался его отдавать:
– Ты не ответила. Когда ты это написала?
– Прости.
– Ты снова извиняешься, – укоряю ее.
– И буду это делать всегда. Пока ты не перестанешь припоминать мне о том, что было. Саша, если ты все это затеял для того, чтобы лишний раз пристыдить меня за то, как плохо я с тобой обошлась, то, может, не надо? Давай закончим сейчас и оставим дурацкую затею с моими песнями к чертовой матери.
Пришла моя очередь извиняться:
– Извини, ты права. Давай договоримся так. Ты ответишь на мой вопрос, и мы больше никогда не вернемся к этой теме. Обещаю. По крайней мере не по моей инициативе.
– Хорошо. – Тяжело вздыхает: – Я написала это в день твоего отъезда. Я удовлетворила твое любопытство?
– Более чем.
С этого момента любой намек на близость, откровенные беседы и разговоры по душам исчез. Дверь захлопнулась, и мне казалось, что я даже слышал громкий стук. Но теперь я точно знал одно: она любила меня, когда уходила. Ей было так же больно, как и мне. Единственное, что по-прежнему оставалось непонятным: почему она все-таки ушла?
