— А это? — коротким ненакрашенным ногтем Хейди указывает на фото с изображением серебряного украшения. Подвеска в форме перевернутой восьмерки.
— Было у парня на шее. В принципе, это все, что было при нем. Украшение со знаком бесконечности, — Зак копается в бумагах. — Отпечатков на подвеске не было.
— Даже пальцев самого парня? — удивляется Ян.
— Такое украшение может быть связано с девушкой или парнем? — спрашивает Хейди, пролистывая стопку бумаг. — Тут ни слова об отношениях, мать тоже была не в курсе. Сплошной знак вопроса.
Зак качает головой.
— Ну, такие сведения нам пока не поступали. Нужно порыться в компе и социальных сетях.
— В одном из карманов толстовки Йоханнеса я нашла резинку со светлым волосом. А Йоханнес был шатеном вроде бы, — добавляет Хейди.
— А с наперстянкой что? — спрашивает Ян. — Может, название цветка или его символика могут нам что-то подсказать?
В ответ — гробовое молчание. Хейди и Зак отошли каждый к своему столу, чтобы как следует изучить новые улики.
— Ладно, до этого я пока не добралась, — спустя пару секунд говорит Хейди и, хорошенько оттолкнувшись, отъезжает от стола на кресле с колесиками.
— Кстати, вы знали, что наперстянка смертельно ядовита?
Лицо Йеремиаса ласкает мягкое августовское тепло. Вечернее солнышко еще пригревает. Вокруг спокойствие и благодать — какой удивительный контраст с тем, что творится на душе у самого Йеремиаса! Вот уже несколько дней его не отпускает странное, мучительное чувство, хотя думать и чувствовать ему как раз не надо: надо действовать. Деревянные мостки, ведущие к небольшому островку, купаются в шелесте тростника. И куда же, спрашивается, подевались все овцы? Йеремиас задумчиво смотрит на небо. Нет, правда: зачем было называть остров Ламмассаари Овечьим островом, если там ни одной овечки?
Йеремиас наблюдает за тем, как тонюсенькие, будто сотканные из дыма и сладкой ваты, облака лениво растянулись на закатном лилово-оранжевом небосводе. Это прекрасно до боли. Черт. Хельсинки может быть поистине восхитительным, нужно лишь находить правильные места и уметь по-настоящему впитывать их прелесть. Вот сейчас, например, ничего не выйдет. Он просто не может ничем наслаждаться. Страх сделал его каким-то расхлябанным, и все вокруг словно накрылось стеклянным куполом — ни до чего теперь не дотронуться.
Йеремиас останавливается. Лишь дав телу возможность замереть, он прислушивается к себе и осознает, насколько устал. В висках пульсирует кровь, в ушах шумит, в руках дрожь. Он живет на пределе уже много дней. Он сходит с ума от беспокойства и выжат как лимон. Удары сердца отдаются чуть ли не в горле. На какое-то мгновение единственным желанием Йеремиаса становится просто свернуться где-нибудь в позе эмбриона. И закричать.
Но это бессмысленно.
Мозг приказывает ногам продолжать идти — и ноги подчиняются. Солнце уже низко, тени от тростника театрально покачиваются на столбах и сваях. Деревянные мостки перестают казаться реальными, в них тоже какая-то загадка. Йеремиас останавливается еще на пару секунд — слушает шелест бурьяна. Кажется, этим зарослям нет конца и края. На многие километры вперед и назад не видно ни души. Йеремиас смотрит на время: 19:23. Он продолжает идти. Сложно сказать, каково ему. Страшно? Больно? Ну, ему точно не по себе. Словно загнали в угол и вывалили все сразу, а ему теперь с этим жить.
Вдруг где-то слышится щелчок. Йеремиас лихорадочно оглядывается по сторонам. Вокруг по-прежнему никого. Полые стебли продолжают свой шелестящий танец. Йеремиас еще ненадолго затихает. Неужели в траве что-то происходит?
Вскоре перед глазами вырастает деревянная смотровая площадка. Он буквально взлетает на нее — лишь бы подальше от проклятых зарослей. Отчаянно хочется почувствовать простор, окинуть взглядом панораму. Ему осточертело со всех сторон натыкаться на траву. С площадки видны даже далекие поля. И в этот момент ушей достигает странный звук, словно кому-то вздумалось сыграть ноту на рожке или гобое. Может, они тогда про это говорили? Йеремиас пристально вглядывается в раскинувшийся пейзаж. Выпь? Должна быть неподалеку, однако ничего похожего тут не видно. Выпь обычно прячется в траве и издает такой звук, как будто резко подули в бутылку. Гудение, нет, гул — Йеремиас пытается правильно подобрать слово. Может, птица — это знак?
Звук прекращается. Йеремиас достает из кармана телефон. Новых сообщений нет. На встроенную камеру он снимает коротенькую пейзажную зарисовку, уделяя особое внимание колыханию травы на ветру, и отсылает файл брату. Затем кладет свой «Самсунг» обратно в карман джинсов и любуется небом. Сверху доносится кряканье. Темная крикливая стая сотен гусей прорезает воздух, выстроившись изящным косяком. Кажется, птицы интуитивно понимают, в каком порядке лететь. Лишь одна движется в своем странном темпе, постоянно выбивается, будто не собирается подстраиваться под остальных. «Собрат по несчастью», — думает Йеремиас и разворачивается, чтобы спуститься обратно.
