— Тогда у меня была Венла, поэтому я сказал, чтобы он сам ко мне зашел, но он не захотел. «Мне лучше там не появляться». Он хотел пересечься в каком-нибудь тихом месте. Я ответил, мол, ладно, позже обсудим. Йеремиас написал: «Окей». Теперь я все время думаю об этом и грызу себя за ту переписку. О чем Йеремиас хотел мне рассказать? Что там было за дело? Если бы я знал, что все так обернется…
— Но ты не мог знать, — выпаливает Саана, хотя и понимает, что это слабое утешение.
— Я ломаю голову над тем, каким конкретно было вот это «окей». Он тогда обиделся на меня или действительно просто ждал, когда я с ним свяжусь и мы договоримся?
— Наверняка второе, — подбадривает его Саана.
— В детстве у Йеремиаса была привычка загадывать мне всякие загадочки. Он кидал подсказку, которая вела ко второй подсказке, а та — к третьей и так далее. Ночью я думал: может, я что-то упустил? А вдруг Йеремиас и в этот раз оставил для меня подсказку? В его квартире есть одна вещица, которую нужно проверить в первую очередь.
Они входят в просторный лифт, Самули нажимает на нужный этаж. Створки лифта разъезжаются в стороны, и их встречает темно-желтая стена. Почтовые ящики кричащего красного цвета ютятся в углу, будто приклеенные друг к другу, а в центре самой стены чернеет огромная буква «Х». До Сааны не сразу доходит, что никто специально не помечал крестом этаж пропавшего паренька. Это — десять. Десятый этаж. Она следует за Самули и вскоре оказывается у нужной квартиры. Первое, что они видят, открыв дверь, — пол прихожей, заваленный рекламными листовками и несколькими конвертами, в каких обычно присылают счета за коммунальные услуги.
— Так противно, — сердито шепчет Самули. — Вот пропал человек, и жизнь в некотором смысле останавливается, но этим кровососам хоть бы хны — продолжают терроризировать своими бумажками: одним лишь бы что-то продать, другие требуют денег.
Самули пинает кучку макулатуры в сторону, чтобы ничто не просыпалось в общий коридор и можно было свободно закрыть дверь. Он так и стоит в прихожей, Саана тоже замирает. В квартире тихо. И чем дольше они молчат, тем отчетливее различают едва уловимые звуки. Мягкое жужжание холодильника, движение лифта за дверью. Приглушенно шипят водопроводные трубы — наверное, кто-то из соседей принимает душ.
В квартире Йеремиаса давно не открывали окна. И воздух застоялся. Саана робко проходит в гостиную — из окон струится мягкий свет прояснившегося неба. Кажется, будто море начинается прямо там, где кончаются стены. Какой необычный вид из окна. Пешеходная дорожка так далеко внизу, что в поле зрения совсем не попадает, если только не впечататься намертво в оконное стекло. Величие морского пейзажа влияет и на настроение. Бескрайний горизонт заставляет мысли очищаться, словно по команде.
Саана выходит на балкон. Оттуда видна чуть ли не вся территория, на которой ведутся поиски парня.
Стоять посреди квартиры, хозяин которой просто взял и пропал, — странно. Жизнь здесь будто поставили на паузу. В холодильнике лежит еда, в корзине для белья дожидаются стирки какие-то вещи. Все так, словно хозяин вернется с минуты на минуту. Но Йеремиас бесследно исчез.
На книжной полке много фотографий из детства. «Все в сборе: папа, мама, старший брат», — шепчет Саана.
— Вообще, нас интересует скорее то, чего на фотографиях нет. В квартире все на месте? Ничего не пропало?
Самули отрицательно качает головой и смотрит на окно. Там стоят два стула и миниатюрный столик. В углу красуется закрепленный на штативе телескоп.
— Я должен кое-что проверить, — говорит Самули, решительно направляясь к окошку. — Это очень важно.
Заинтересованная, Саана наблюдает за суетящимся Самули.
— Вот, — сообщает он и указывает на золотую кошечку, стоящую на миниатюрном столе у окна. Та яростно раскачивает лапой вверх-вниз.
— Кошка счастья? — уточняет Саана.
— Ага. Манэки-нэко. У нас дома таких было две. В свое время отец привез эти статуэтки из Японии. С тех пор появился такой тайный братский язык, мы даже обменивались сообщениями через этих кошек, когда были мелкими, — рассказывает Самули. — Знаешь как?
— Нет, — отвечает Саана, с нетерпением ожидая разгадки.
— Ну, существуют такие статуэтки, стаффордширские собачки, их можно встретить в домах моряков. Когда глава семейства в море, собачку поворачивают так, чтобы ее мордочка смотрела в окно. Ну а когда моряк возвращается из плавания, мордочка собаки обращена в дом. Такой вот ритуал. У нас для этого были кошки, у каждого своя, — объясняет Самули.
— Йеремиас, конечно, был в восторге от идеи, оно и понятно: у нас разница в возрасте — десять лет. Уходя в школу, я поворачивал кошку мордочкой на улицу, и Йеремиас точно знал, что я не дома. Когда мы выросли и разъехались по своим квартирам, взяли с собой и статуэтки. Моя — белая. Она пала смертью храбрых, когда Венла решила с ней поиграть, а Йеремиас свою кошечку сохранил. Когда он уехал в путешествие по Азии, я время от времени заходил сюда проверить почту и каждый раз улыбался, видя эту кошку, повернутую мордочкой на улицу.
