Эдгар смотрел на сидящего рядом гауптштурмфюрера Герца. Тот облокотился на спинку сиденья “опеля”, расставив в стороны мускулистые, мужские ноги, и всем своим видом показывал, что ехать ему не хочется, то и дело смотрел на часы, явно мечтая поскорее прибыть на место — и, главное, побыстрее вернуться в Таллин. Это был плохой знак, Эдгар тщательно подготовился к этой поездке, самые свежие данные ожидали в идеальном порядке в портфеле. Он поэтапно продумал план экскурсии, демонстрирующий стратегию развития производства в Вайваре. Он хотел пролоббировать несколько других вопросов и заранее договорился с оберштурмфюрером фон Бодманом, на какие детали стоит обратить особое внимание. Он хотел поговорить о военнопленных, без них Вайваре не добиться успеха. Очередной список прибывающей партии заключенных был полон еврейских имен, а евреи не относятся к сфере ответственности Организации Тодта, и Эдгар ничего не сможет сделать, если остальные не согласятся детально обсудить этот вопрос. Проблема должна быть решена, а потому Эдгар должен заставить гауптштурмфюрера Герца прислушаться к словам Бодмана, в конце концов, он главный врач лагеря. И все же одновременно он думал о связи Герца и Юдит. Вот в этой самой машине его рука касалась уха Юдит, а она держалась за эту вот ручку двери, и ее сумочка лежала на сиденье, именно здесь Юдит прижималась к своему любовнику, пряталась у него под мышкой, терлась щекой о его петлицы, а из-под юбки проглядывали голые колени, на которые он незаметно клал руку, и Юдит называла его по имени.
На этот раз на воротнике гауптштурмфюрера не было ни пудры, ни запаха, оставленного прижавшейся к мундиру женщиной. Скорее всего, Герц вернется в Германию или в конце концов устанет от своей военно-полевой невесты, так случается со всеми. И все-таки это движение, которым Герц коснулся уха Юдит, не давало Эдгару покоя, потому что оно было именно таким, о котором мечтал сам Эдгар. В городе было полным-полно красивых женщин, почему же именно Юдит заполучила мужчину, который с одинаковой беззаботностью поедал устриц в Берлине и подписывал смертные приговоры в Остланде и чей парабеллум наверняка стрелял с поразительной точностью. Юдит заполучила мужчину, который заслуживал лучшего. Расстановка сил была проблематичной.
Эдгар прислонил голову к стеклу и ударялся о него на каждой выбоине. Это было даже приятно, расставляло мысли на свои места, отодвигало прокравшиеся в голову желания на задний план. Никогда прежде он не сидел так близко к Герцу, к гауптштурмфюреру Герцу. Шея шофера была крепкой и надежной, он напевал что-то себе под нос. Вряд ли Юдит, развалившись на дорогих покрывалах, говорила о своем браке, но как отнесся бы к законному мужу своей любовницы гауптштурмфюрер, узнав, что это господин Фюрст? Возненавидел бы его, это ясно, но Эдгар не хотел ненависти с его стороны.
— Бауфюрер Фюрст, я слышал, что у вас были проблемы, связанные с тайным провозом продуктов на территорию лагеря, люди Тодта передавали ее заключенным.
— Так точно, герр гауптштурмфюрер. Мы пытаемся пресечь эту цепочку, но, с другой стороны, это сдерживает мятежные настроения, и если…
— Исключений не должно быть. Зачем они это делают?
Эдгар задержал взгляд на петлицах Герца, он не хотел запутаться в словах. Суть ожидаемого ответа была ему неясна: следует ли высказать подтверждение его предположениям или, наоборот, опровергнуть их, или же что-то третье? Жест Юдит снова пронесся перед глазами Эдгара, и ему страстно захотелось узнать, какие разговоры они вели между собой. Была ли Юдит честна со своим любовником или говорила лишь то, что тот хотел услышать?
Эдгар откашлялся.
— Эти эстонцы являются исключением, постыдным пятном нашей нации. Возможно, они передают продукты только эстонцам, не евреям.
— Согласно рапортам, местные жители тоже подкармливают заключенных, тех, что выходят на работы за пределы лагеря. Откуда такие симпатии?
— Это единичные случаи, герр гауптштурмфюрер. Я уверен, что если это и происходит, то речь идет только о военнопленных. Все знают, что евреи возглавляли здесь в сорок первом году истребительный батальон. Руководителями Народного комиссариата внутренних дел и партии большевиков были евреи, мы все это прекрасно знаем. Политруки и комиссары — все они были евреями! Троцкий, Зиновьев, Радек, Литвинов! Всем известны их настоящие фамилии! Когда Советский Союз оккупировал Эстонию, сюда приехали толпы евреев, которые были чрезвычайно активны в организации новой политической системы!
Гельмут Герц открыл было рот, набрал воздуха, словно хотел что-то сказать, но промолчал, оставив без внимания защитную речь Эдгара. Эдгар решил пойти на риск:
— Конечно, свою роль играет и тот факт, что эстонцы прекрасно знали участников истребительных батальонов, и надо сказать, не все они были евреями.
— Конечно, среди них были и представители других национальностей, но все же самые важные решения принимали…
— …евреи, я знаю. — Эдгар повел себя грубо, перебив Герца, но тот, казалось, не заметил этого, а напротив, вытащил из кармана серебряную фляжку и две стопки.
Неожиданное проявление братских чувств порадовало, коньяк прогнал неуверенность, которую Эдгар испытывал, продумывая ответы. Он не знал, умолчал ли унтерштурмфюрер Менцель о деятельности Эдгара в советское время, хотя и дал слово офицера хранить это в секрете. Однако опыт работы в НКВД оказался очень полезным в делах Вайвары, поэтому Эдгар рискнул убедить немцев в том, что доставка рабочей силы на поездах не вызовет никаких вопросов. И не вызвала. С Бодманом они вели интересные беседы на эту тему. Бодман интересовался психологией. Люди слишком боялись поездов, каждый вагон напоминал им о том, что, если немцы отступят, следующие поезда повезут уже исключительно эстонцев, и прямиком в Сибирь. Некоторые смельчаки приносили к поездам хлеб и воду, если евреям удавалось разбить окна и выставить наружу свои котелки, но Эдгар никак не реагировал на эти случаи, даже не докладывал о них Бодману. Ради хорошего рабочего состояния заключенных стоило пойти на небольшой риск. А что, если Герц заговорил об истребительных батальонах специально, проверяя Эдгара? Ведь он, как никто, знал, что сведения о евреях в составе батальонов сильно преувеличены, но что это меняет? Или он напрасно волнуется? Заразился тревогой от немцев? Их лица становились день ото дня все более жесткими, как скукоживающиеся над плитой грибы, развешенные для сушки.
