Из комнаты опасливо вышла Люба, испуганным взглядом обсматривая своих похитителей. Она прислонилась к дверной раме, как к опоре, и устремила глаза на меня и Юру. Потом внезапно встрепенулась и, взяв бутылку, плеснула содержимым в одноглазого и напоследок треснула донышком бутылки прямо в забинтованное бедро, куда я недавно выстрелил. Связанный завыл, и скотч заглушил ругательства. Люба ободрилась и окатила словами его так, что он не смог продолжить поединок. Она стала бить его ногами. Я ее не остановил, а только подошел и сказал:
– Что, больно? Погоди, погоди, сука, тварь! – я успел нанести его пару крепких ударов ногой, после чего меня оттащил Игнатьич.
Приказав мне успокоиться, он продолжил, закрыв своей спиной Любу:
– Сейчас вы возьмете ручку и напишите чистосердечное признание. Во-первых, сознаетесь в совершенном изнасиловании; во-вторых, в убийстве этой изнасилованной девушки; в-третьих, в похищении и попытке еще одного изнасилования. Вы имеете право отказаться, но этот парень, – он кивнул на меня, предварительно подергав шеей вперед, – жених той девушки, которую вы дернули и убили. Если вы будете тянуть резину и не напишите признания, он порвет вас на куски. А что самое главное – я его не остановлю. Где ручки?
Поникшие кобели кивнули на письменный стол в комнате.
Мое свирепое лицо, суровость Игнатьича и плененное положение помогли преступникам составить чистосердечное признание без всяких запинок и понтов. Никто из них не смеялся и не пытался показать своей несгибаемости. Мы их застали врасплох.
Игнатьич принял три листа бумаги. Волнение и страх за свою ничтожную животную жизнь проступал в каждой кривой буковке. Игнатьич с тяжелым вздохом протянул листки мне, понимая, что мне придется пережить. Пробежаться по этому несчастью еще раз…
Подписи, даты. Все, как в криминальных программах и нормах судебного права. Кровавые опечатки на одном из листков сразу выдали хозяина написанного. Только в этом признании фигурировало странное прозвище «Габа». Знакомое… что-то похожее сказал тот смазливый недотрога на балконе. Первым был он.
– Кто тут Габа?
Все пленные переглянулись.
– Повторяю вопрос, ублюдки: «Кто Габа?» Если сам ссышь, то вы, дружки, помогите своему лидеру. Утырки, быстрее! – я заметил, что заимствую словарь у Любы.
– Тот, бородатый, – сказал знакомым спокойным баритоном сосед, устремив холодный взгляд прямо на лидера группы.
Я подошел к столу и внезапно попросил:
– Отойди-ка. Посиди пока в комнате, Любаш. Все, отдыхай. Сейчас поедем обратно. Все уже хорошо.
Убедившись, что Люба находится в комнате, запуганно поджав ноги, я схватился за уголки стеклянного стола и, вспомнив о содержимом признаний, отбросил его в дальний угол. Стол перелетел через весь зал и приземлился на ребро. Стекло раскололось и с характерным треском рассеяло маленькие кусочки по полу. Я отгреб их подошвой кроссовка и стал приближаться к Габе. Глаза земельного цвета с опаской глядели прямо на меня.
Снова пристегнутые к подлокотникам руки не дали главарю защититься от удара. Торчавший уголок пистолетной рукоятки заехал прямо по переносице. От боли связанный вскрикнул. Но мне этого показалось мало.
Габа выпучил глаза, пытаясь что-то сказать. Открыть рот? Не знаю…
– Мужики! Мы… мы не убивали ее. Мы ей даже бабок дали, отпустили, ну! Она пошла! Сама ж ушла! Мы ее высадили там… а… – скотч вернулся на свое место.
Мразоты. Она утопилась, не выдержав такого позора. Она боялась, что я не приму ее. Инга думала, что я…
Все, пес бородатый! Ты зачеркнул свою последнюю палочку!
Глубокий вдох. Сердце заплакало вместе со мной. Я встал напротив, снял предохранитель. Чуткий слух Игнатьича это уловил:
– Эй, ты чего собираешься делать?
Вопрос Игнатьича прервал громкий выстрел ПМ. Я нацелился прямо на сидящего бородача и нажал на спуск, моментально лишив его половой принадлежности. От выстрела вскрикнули в ванной и в комнате. Свалившийся здоровяк нагнал на меня запах пороха. Моя рука затряслась, палец снова припал к спусковому крючку.
Игнатьич за спиной ничего не ответил. Может, не ожидал, а может и не хотел останавливать, зная, кого мы связали.
Люба залезла под компьютерный стол, поджав ноги. С моим приходом ее дрожь немного ослабла, но не исчезла. Я потрепал ее по макушке и присел. Коленка неприятно хрустнула, нарушив покойную тишину. Слеза Любы упала на щеку, прокатившись и на полпути упав прямо мне на перчатку. Мою сестру было не узнать: боевая, бодрая и разговорчивая Люба напоминала сейчас мокрого котенка, который зализывал раны от первой встречи с человеческой жестокостью.
– Любонька, ну ты чего? Ты чего? Это же я…
– Витя, тебя же посадят… – Люба в своей манере проглотила конец речи и всплакнула.
– Любонька, все уже позади, – я успокаивал ее и себя. – Любушка, не плачь. Мне плохо становится.
– Х-хорошо, н-не буду.
– Любочка, я люблю тебя. Я так боялся за тебя…
– И я тебя тоже, мой хороший… Витюша! – не сдержалась она и закатилась в истерике.