Была такая маленькая, она мне и сейчас такой кажется. Она так незаметно выросла… маленькая девочка, тянущаяся к старшему брату, любила платьица и сарафанчики с цветочками. Подходит ко мне и рассказывает, что это за цветочки и где они растут. Слышит с детства, как меня зовет мама, так и обращается: «Витюша, посмотри, тюльпанчики. Знаешь, где они растут?» Играю с ребятами в прятки, а она рядом, затаилась, легко входя в нашу игру и боясь выдать меня. Какая сестренка… то заноет, то решит выглянуть. Меня сразу и находили. Обижался, конечно. Припоминаю нашу ссору в Архангельске, так грустно становится, хотя, куда уж хуже… Я тогда ее чуть не потерял, не дай бог потеряю сегодня. Сердце в груди пережило очередное «падение», отчего мое дыхание на момент замерло.
Вот их участок и лодка. Четверо в эту толстушку поместятся легко. Я оценил вражеское пристанище: первый этаж закупорен, в горящих окнах на втором мелькают фигуры. Домишко неслабо выделяется среди деревянных односельчан. Всосал много денег. От гаража видна только крыша. По этой крыше заберемся и подойдем к окнам. Главное – к этому гаражу подобраться. Прямо на нас выходил широкий балкон с какой-то мебелью. На балконе пусто, все зашторено. Там моя Люба.
Правильно говорил Игнатьич, нельзя вспоминать сейчас прошлое. Мозг начинает теребить меня жалобами и требованием покаяться за все плохое…
– Начинаем. Из дома не должен выйти никто. Сейчас поднимаемся по той крыше, – он указал на гараж, – потом я лезу к окну, а ты к балкону. Там все стеклянное. Дверь вышибай к едрене фене. Внезапность – наше все. Мы застанем их врасплох, если все пойдет по плану. Ясно?
– Черт, мы не знаем же, сколько там комнат! Как я пойму, что ты готов?
– Без паники. Подберемся к окнам и оценим обстановку, – сказал Игнатьич, соблюдая завидное спокойствие.
С ноющим снизу животом я первым подплыл к гаражу. Ноги еле доставали до дна. Приходилось задирать голову и подпрыгивать, ощущая слабую невесомость. Игнатьич протянул мне сначала сумку с ружьем, потом руку.
Мы на крыше. Она почти соприкасается с началом балкона, так что перейти на него труда не составит. Я вцепился левой рукой в электрошокер. Руки непривычно ощущают все предметы через перчатки. Игнатьич подкрался и прислонился к стене, расчехлив ТОЗ.
Мы одновременно заглядываем в окно. Маленькая спальня. Свет здесь пробивается только через приоткрытую дверь. Письменный стол, телевизор, кровать. Кровать! На ней замерла Люба в какой-то неестественной позе. Дернулась! Ноги и руки сомкнуты вместе – связали.
– Люба! Это Люба! – шепнул я Юре, который с опаской отошел от окна.
Он перехватил ружье, смотрящее в небо, левой рукой и приставил палец к губам. Он подкрался к дальнему углу и показал жестом отсутствие пути. Нам остался только один ход – на балкон.
Может окно нам поможет? Нет! Закрыто! Узкая форточка, не пролезу, даже если б Люба открыла. Тут только разбивать…
– Витя, я на балкон. Жди моего сигнала. Как маякну, бей стекло. Ты их отвлечешь, а я перехвачу. Быстро прыгай в окно и подтягивайся ко мне. Этот хитрый маневр поможет нам выиграть всего лишь несколько секунд человеческого испуга. Ясно?
Судорожно и внимательно ухватывая каждое слово, я многократно закивал. Скрестив руки с пистолетом и шокером, я проводил Игнатьича до края крыши. Он запрокинул ружье за спину и, кряхтя, как старый солдат, решивший тряхнуть стариной, забрался на балкон. Падающий теплый свет через окна обрисовал нам пару пластиковых стульчиков со столом.
Широкая спина Юрия выпрямилась. Военный стоял перед выбором: что делать дальше. Он вскинул ружье и медленными шагами начал красться к двери.
Вдруг шторы у самой двери отодвинулись. Отомкнулся замок-ручка. Стеклянная дверь отворилась и пропустила на улицу пьяный гул мужских и женских голосов, смех и какие-то буйные возгласы. Прозвенели бутылки.
Празднуем, да? Ваше последнее веселье.
Я ловко прижался к стене, а когда аккуратно выглянул, то не нашел Игнатьича. Вместо него на балконе стояла плотная сутулившаяся фигура, уткнувшаяся в телефон. Бледно-голубоватое свечение описало хмурое лицо с коротким носом. Он поднял телефон и стал ловить связь. Когда он обернулся, в его шею уткнулись два ружейных дула. Из-под стола медленно выросла фигура военного, который строго и коротко что-то прошептал.
– Д-двое, ш-шмары еще. Да, та соска тоже, а-а-а… – ствол тозика еще сильнее уткнулся в шею труса и, казалось, вот-вот проткнет ее. – Нет, мы н-не успели еще. Габа сказал, до кондиции дойти сначала надо, а потом только…
Его перебило гневное шипение Игнатьича. Сутулый парень поднял руки и выдал всех с потрохами: кто где сидит, какая очередь на Любу… все. Мое гневное желание исполнил Юрий, заехав насильнику по челюсти прикладом. Светящийся телефон выпал, булькнул и пропал в глубине разлившейся Двины. Обмякшее тело навалилось на деревянные перила, потом было подхвачено и уложено на пол. Достав из кармана хомут, Юрий ловко зафиксировал ему руки за спиной.