И тотчас же руки Ньес обвили его шею. Она прижималась сзади, обнимала его, шептала на ухо что-то успокаивающее, тихое; он не мог разобрать слов, но это явно было не про лича и неупокоенных.
Собственно, что там личи и неупокоенные!.. Всё это сделалось неважно. Важными оставались только её губы и нежные руки. В нём не поднималось тёмного и жесткого желания — нет, хотелось, чтобы она так обнимала бы его всегда и ничего бы не менялось.
Однако у целительницы имелось на этот счёт своё собственное мнение.
Он так и не понял, как они оба оказались нагими, как в его ладони оказалось мягкое, тёплое и округлое. Как над лицом его нависло её лицо, лукавый взляд, чуть прикушенные губы и руки, касающиеся его, нажимающие на грудь и, словно корни, вытягивающие из него боль.
Она уводила его к сверкающему, радостному, праздничному. Обхватывала, принимала в себя, вбирала в себя, и дышала всё чаще, призакрыв глаза; боль подчинялась ей, послушно уходила прочь, растворялась и расточалась.
Только женщина может излечить этим, и очень редкая из них.
Она задавала ритм, и словно в такт её движениям, где-то далеко-далеко начали бить боевые барабаны, но звали не на рать, а на праздник. Радость разливалась вокруг, заполняла его, и ему безумно хотелось делиться ею, чтобы Ньес бы порадовалась тоже, чтобы он не забирал бы, чтобы тоже отдавал…
«Нет», беззвучно сказала она, а, может, подумала. «Мы куда сильнее вас в этом. Вы не представляете, что можем мы дать — подарить, такое не отнимешь силой и не добьёшься никакими дарами или пытками…»
Ему вдруг захотелось, чтобы она была с ним просто так. Не для того, чтобы вылечить. Не для того, чтобы помочь…
«Этим нельзя помочь, если равнодушна», донеслось до него. «Так тоже бывает, смотришь и понимаешь, что хочешь этого и что это будет. Будет праздник и будет свет, будет тепло. Будет всё!..»
Должно было бы становиться всё горячее, но вместо этого приходили покой, умиротворение, законченность. Она напряглась вдруг над ним, застыла, сжимая его всюду так, словно смертельно боялась потерять вдруг; приняла им отданное, опустилась ему на грудь, выдыхая, целуя, шепча вновь что-то вечное и уводя за собой в ласковый полумрак.
Силы возвращались. Он спал и в этом сне уже не было тех, кто называл себя «Древними».
Проснулся он резко, толчком. Не осталось ни сонной мути, ни утренней тяжести, напротив — легкость, собранность и желание вскочить с постели.
Какой же был хороший сон…
Он не ускользал, как обычно, не таял, напротив — проступал всё резче, каждая деталь, всё.
А ещё оставался её запах. Аромат Ньес, тонкий, но явственный. И губы — они явно не соглашались с тем, что всё было одним лишь сном. Или — не только лишь сном.
Комнатушка, где он спал, была пуста. И всё Ньес оставила тут слишком много следов — в том числе и магических.
А сама взяла и скрылась.
Не успел некромант подумать, что же это всё значило, как в дверь забарабанили.
— Некромаг! Вставай, некромаг!..
— Доброе утро, отец Виллем, — буркнул в ответ Кэр. — Спозаранку явились…
— Отворяй, некромаг! Что ты, не один там, что ли?.. Отворяй, беда!..
— Вот.
Из двери мавзолея, того самого, с порталом в Город греха, медленно сочились струйки тяжёлого дыма, жирного, чёрного, словно там, внизу, что-то жарко чадило. Несколько бледных монахов, попятившись, сбились тесной кучкой, шепча молитвы и творя Господни знамения. — Вот пока ты, сударь некромаг, в постельке прохлаждался, аз, грешный, бессонно стражу тут нёс. И вот, пожалуйста — вылезло тут!..
— Что вылезло-то? — Глефа уже взята наперевес.
— А ты глянь сам, — криво усмехнулся монах. — Там оно валяется. Дохлое; ну, я надеюсь, что дохлое.
— Что, само издохло? — осведомился некромант.
— Не совсем. Помогли. Но, сударь некромаг, лучше б тебе самому взглянуть. Идём.
Отец Виллем решительно потянул дверь.
В склепе воняло кислым, глаза защипало. На полу валялась туша — ну, как туша, скорее уж тушка, размером со среднего пса. Плоть частично словно бы растаяла, сползла с желтоватых костей чёрной густой жижей; косо торчало вверх что-то вроде крыла, уже совершенно очистившегося, только с самых концов острых когтей срывались последние капли. Голова открылась частично, кости черепа частично раздроблены; челюсти впились в мрамор пола, от вонзившихся клыков разбежались трещины.
— Вырвалась из портала, — как мог деловито бросил отец Виллем. — Мы были начеку. Встретили… чем и как могли.
— Что её убило? — некромант провёл отпорную черту, присел на корточки, вглядываясь в разбитую голову чудовища. — Чары? Какие именно?
— Да нет, не чары, — вздохнул монах. — Булава моя. Правда, уже после чар, ты прав, сударь некромаг.
— Заклятия совсем не подействовали?
