— К сожалению, Глаша, ничего от городка не осталось. Я подборку фотографий в интернете видела. Там все разорено, даже трубы водопроводные из-под земли выкопали. А ведь как все там зелено и ухожено было. Я там почти двадцать лет прожила, всю молодость. А сейчас просто боюсь увидеть такое. Пусть городок останется в памяти таким, как он был: с фонтанчиками и щедрой капелью по утрам, а не эта мертвая земля.
— А как вы живете, Глаша? — спросила Ольга Павловна.
— Да какая тут жизнь? Не живем, а доживаем. Я всю жизнь на станции кассиром проработала, а сейчас автомат поставили, человек больше не нужен. Меня на пенсию, а пенсия-то крошечная, хорошо еще, вы, Ольга Павловна, рубли присылаете. На пенсию даже одной не прожить, не то, что вдвоем. В учебное время Нюрка в городе в интернате живет. Раньше он Семипалатинск назывался, а сейчас Семей. Платить за учебу не надо, а форму и прочую одежду покупать нужно.
— А как у вас с националистами, не обижают? — спросил Александр.
— Да нет, — как-то не очень бодро ответила тетя Глаша, — у нас-то и казахов настоящих не осталось. Все говорят только по-русски. Как-то приезжали несколько казахов из города на мотоциклах. Ругались с нашими казахами тоже по-русски. Обзывали наших «шала-казахами», а те их «нацпатами». Тем дело и закончилось.
— Ну, вот, что — сказал решительно Лобачев, — мы своих, русских, в обиду не дадим! Вы только про могилку брата не забывайте.
Он достал из своей сумки пластиковую карту Visa и протянул ее Глаше.
— Здесь сто тысяч рублей, если нужно будет — еще переведу. Давай запишу где-нибудь ПИН-код, — обратился он к Нюрке.
— А на чем записывать? — спросила та.
— Да, на чем угодно, хоть на ладошке. Кстати, когда я учился в школе, девчонки писали шпаргалки у себя на ножках, благо уже тогда были в моде мини-юбки.
— А ты видел, как девчонка вспыхнула, когда ты писал ПИН-код на ее замурзанной ножке? — спросила Ольга Павловна, когда они распрощались и усаживались в машину, — маленькая, а уже женщина.
И снова мощный внедорожник мягко проглатывает километр за километром, но уже в обратном направлении. Сидящие в машине долго молчат. Каждый думает о чем-то своем, но оказалось, что думали они об одном и том же.
Вот уже много лет на моем письменном столе стоит одна черно-белая фотография. Милая, юная девушка грустно и без улыбки смотрит с нее и думает о чем-то своем. Эта фотография очень дорога для меня, потому что эта девушка — моя любимая, такая, с какой я познакомился много лет назад, и даже на пару лет моложе. Несмотря на кажущуюся безыскусность, фотография эта отличается от множества любительских снимков, сделанных на память. В ней чувствуется рука художника, как и то, что модель явно небезразлична ее автору
Иринка проснулась среди ночи от того, что поезд, который должен был увозить ее от шума, духоты и сутолоки столицы, остановился и стоял, видимо, довольно долго на какой-то большой станции. Сквозь щель неплотно задернутых занавесок пробивалась голубоватая полоска света, и в тишине спящего перрона чьи-то голоса громко и грубо разговаривали.
— Харьков, — угадала девушка.
Так приятно было лежать, завернувшись в свежую простыню на нижней полке купированного вагона и чувствовать себя совершенно свободной. Кошмарное лето уже почти позади. И теперь она взрослая — студентка.
Вот Ритка-то удивится… Да, а ведь она уже на втором курсе.
— Буду думать только о Санжарах, — решает девушка, — осталась всего одна ночь.
Она лежит, закинув руки за голову, и улыбается чему-то своему, заветному.
Синий свет в окошке медленно пополз слева направо, слабея, и снова появился в углу — от другого фонаря — и опять пришел в движение. Вагон начал раскачиваться все сильнее и сильнее, и вот это уже не вагон, а качели.
И, держась за канаты, Иринка взлетает высоко-высоко и смотрит через плечо: кто же это раскачивает так сильно?
Она отчетливо видит черные волосы и смуглое знакомое, как будто, лицо, и никак не может узнать стоящего внизу парня. А тот поворачивает к ней смеющееся лицо и, подхватив сиденье, мягко бросает его вверх.
И остаются внизу верхушки сосен, и весело кружится голова…
— Закружу кому-нибудь голову! — с внезапной решимостью подумала девушка и засмеялась тихонько и радостно.
Лет десять назад Берсеневы купили дачу на «островке», состоящем из двух — трех улочек одноэтажных домиков — настоящих украинских хаток, крытых соломой, с глиняными полами и белыми стенами. Домишки прятались в тени белых акаций и фруктовых деревьев, а в палисадниках неизменно цвели георгины и мальвы.
В то время отец и мать Иринки были еще военными. А мать была опытным медиком по специальности отоларингология. Она бесплатно вела прием отдыхающих в расположенном поблизости военном санатории. В обмен Берсеневы пользовались некоторыми его социальными структурами.
