Что-то резкое, что-то отчаянное захлестнуло вдруг Павлика. Не дожидаясь, когда моторист протянет ему руку, он с силой оттолкнулся от кормы и прыгнул в качающуюся магуну. Он не успел даже рассчитать расстояния, не знал в точности, куда приземлится. Два десятка глаз этих сумрачных, в душе, наверно, отважных людей смотрели на него, и он не смог устоять, не мог благоразумно перелезать с судна на судно, как отец.
Уже в воздухе стукнуло в голову: дурень! И тотчас вслед за этой мыслью он очутился в крепких объятьях Петра.
— Дьявол… Так и жизни решиться недолго!
— Видать, в Игоря породой, — усмехнулся Унгаров, — а ведь тоже городской закваски.
— А что? — тревожно спросил отец и вымученно улыбнулся. — Как это понять?
— Ну быстрей там, Филат! — крикнул Унгаров. — Разбирай бабайки… А понять это, дорогой папаша, обыкновенно: хорошо поставил своего старшого… Думаю, и с энтим карапузом не оплошал, а?
В лодке захохотали. Она отвалилась от фелюги. Рыбаки расселись на грубых банках. Павлика с отцом, чтобы не мешали грести, прогнали на нос, к пустым корзинам. И тяжелые длинные весла разом ударили по воде. Весла стучали ритмично и не очень часто и погружались не слишком глубоко, но магуна летела быстрей, чем за фелюгой.
Держась за толстый борт магуны, Павлик принимал лицом холодные брызги, и в душе его что-то звенело. Ах, как теперь было понятно, почему Игорь приехал именно сюда, к этим людям, к этим брызгам и дружному удару весел, к этой простой, ясной и прочной жизни… Ох, как проста и все же как непроста она! Но брат, видно, прижился тут: ведь рыбаки говорят о нем как о своем.
В лицо дул сильный ветер, грузно шатая море, но и он не мог сбить запах смолы, тухловатой рыбы и крепкого рыбацкого пота. Гребло шестеро, у каждого по веслу. Остальные натягивали на телогрейки прорезиненные фартуки, завязывали тесемки, топили в брезентовых рукавицах большие красные руки.
Прочно, словно привинченный, стоял Унгаров на носу, смотрел вперед и отрывисто подавал команды. На нем был короткий ватный бушлат — то, что когда-то было бушлатом, до того он был изодран, перештопан, перепачкан слизью и чешуей — и высокие промысловые сапоги.
Лодка приближалась к частоколу жердей, перепутанных тросами. Несколько бакланов и белая чаечка, странным образом очутившаяся в их компании, снялись с кольев.
— Суши весла! — закричал Унгаров, ухватился за натянутый трос. — Гни головы, срежет! — заорал Павлику с отцом, и они тотчас присели.
Потом началась какая-то горячка и неразбериха: перехватывая то один, то другой трос, почти вываливаясь за борт, матерясь и крича, рыбаки повели лодку внутрь «двора» между вбитых в дно кольев, между тугих тросов. Павлика с отцом просили перейти то в один, то в другой конец лодки, ненароком толкали, больно наступали на ноги, обрызгивали водой.
Потом магуна резко накренилась, и рыбаки, навалившись на один борт, стали выбирать из моря край сети.
— Сергеич, — крикнул отцу Унгаров, — может, подержишь эту ниточку?
— Добро! — отец с готовностью схватился за витой металлический трос. Павлик тоже вцепился в него.
Держать было тяжело. Особенно минуты через три. Первые мгновения Павлик оглядывался: в магуну сыпалась серебристая мелочь, плоские, как щиты, шипастые камбалы, какие-то крупные длинноузкие рыбины; темные квадратные крабы стремительно разбегались по углам, под ноги рыбаков и под корзины; звучно шлепались скользкие водоросли.
Потом держать трос стало трудно, и Павлик не в силах был обернуться. Он почти висел в воздухе. Отцово лицо налилось кровью. Его руки и половина туловища тоже вынеслись над водой. Чем дальше продвигалась лодка с выбираемым ставником, тем трудней, тем прямо-таки невмоготу становилось держать…
— Да вы отпускайте, травите потихоньку! — оглушительно, как выстрел, крикнул Петр. — Всех пересилить хочете?
Отец отпустил одну руку, перехватил другой пониже, и сразу исчезла неимоверная напряженность.
— Хватит! — крикнул скоро Унгаров, присвистнул и выругался. — Дрянь уловец-то! Все порвало и перекрутило.
— Ого, дрянь! — возмутился Павлик. Ему казалось, что поймали они на редкость много, даже крабы попались.
— Кошке на суп, — Унгаров сплюнул. — А ну дальше, ребята, дальше!
— Мы еще пригодимся? — спросил отец, прислонившись спиной к высокому борту магуны и потирая руку об руку. — Мы в полном вашем распоряжении…
Унгаров в горячке и спешке, видно, не расслышал его, да и отец предложил свои услуги каким-то нездешним, комнатным голосом, а здесь, чтоб тебя услышали, надо было кричать или ругаться, или предварительно толкнуть в плечо, а потом уже говорить. И, конечно, отца не расслышали…
— Покажи руки, — сказал он Павлику.
Павлик, как нищий на паперти, выставил ладони и ахнул: в нескольких местах по ним текла кровь. Кожа стянулась и горела, точно на огне.
Мать, верно, заахала бы, увидев его руки, или побежала бы за йодом и бинтами.
Отец был другой человек. Он тоже показал Павлику свои ладони, они были точно такие же. Он как-то странно, чуть криво улыбнулся:
— Ерунда, правда? Рукавицы бы надо для порядка, да откуда тут лишние… Только грязью не испачкай.