«Ага, значит, это он унес белугу», — подумал Павлик, усаживаясь за стол под открытым небом. Появились алюминиевые миски, круглый каравай хлеба, чашка с саламуром. Ананька и Тамон быстро перекрестились, прошептали что-то и принялись есть.
Руки у Ананьки были перепачканы смолой — видно, смолил снасти и точил крючья, а полное, почти бесформенное, сильно обрюзгшее лицо было красным от пота и пара.
Мимо домиков шел причальщик. Он шел, глядя под ноги, на доски кладей, точно ему и дела не было до того, что творилось за столами.
— Эй, Лаврен, — крикнул Тамон, — заворачивай на юшку.
Причальщик остановился, потрогал бледное небритое лицо.
— Пожалуй, — сказал он. — Сейчас хлеба принесу.
— Куда там, своего завались! — поддержал приглашение Ананька. — Присаживайся.
— Павлик, подвинься, — сказал Игорь.
Лаврен присел. Все, в общем, происходило, как у унгаровцев: те же горки косточек на столе, то же подталкивание Павлика: «Ешь, не стесняйся!», то же напоминание: «Почаще макай рыбу в саламур», то же постукивание ложками об стол: «Хватит, наелся», тот же крепчайший рыбацкий чай в большой кружке, которую хочется держать двумя руками…
— А дальше что? — спросил Игорь, когда они вылезли из-за стола.
«А дальше я буду расспрашивать про твою жизнь, — подумал Павлик, — сколько можно уклоняться и пижонить!»
— Не знаю, — сказал Павлик, — порисовать бы?
— Ну я тогда пойду спать.
— Что ты! — испугался Павлик. — Я думал, и ты захочешь. Отец вот с карандашом не расстается: такая, говорит, натура вокруг…
— Подходящая, — Игорь зевнул и потянулся, — ты-то много за это время преуспел?
— Да что я, — сказал Павлик, — так, балуюсь… А ты эту «Рыбацкую мадонну» с натуры писал или как?
— А-а, запомнил! Ну, идем к нам, идем…
«Как бы спросить у него, что случилось с отцом?» — подумал Павлик, входя в Игореву хатку. Хатка на этот раз показалась еще более неуютной: на окне какие-то шмотки, одеяла на койках сбиты, стол уже без газет, и пол не подметен. Зато стены были увешаны картонками и фанерками.
— Ого! — вскрикнул Павлик. — Целая галерея! Отец бы увидел. Ты что, убрал их тогда?
— Да так, — сказал Игорь, — ни к чему. Только материал для раздоров.
— Несчастный пижон! — Павлик стал пристально рассматривать этюды, кой-как вкривь и вкось прибитые к стенам. Они были так непохожи на все то, что делал Игорь до отъезда, что у Павлика слегка закружилась голова. Краски, с маху и густо положенные — точно море при сильном ветре, — клокотали, вспыхивали и слепили Павлика, то вдруг совсем замирали, затихали, и сквозь утреннюю мглу смутно угадывались контуры старых ив, тихое небо, низкие, грустные берега Дуная… На отдельных работах цвет был пережат, была полная неразбериха линий и мазков, сплошная претензия на самостоятельность и никакого впечатления. Но большинство работ…
— Да, ты здесь не дремал, — сказал Павлик. — Есть вещи и покрепче «Мадонны»! Целый вернисаж! Плату за осмотр не берешь?
— Ядовит, как папка! — Игорь засмеялся. — С тебя придется взять — дашь потом одно обещание…
— Ладно.
— Знаешь, почему я обнаглел и устроил эту экспозицию?
— Ну?
— Чтоб отстали от меня.
— Кто ж к тебе пристает?
— Сейчас никто. А раньше… Этюдника раскрыть на первых порах не давали: зырят, смеются. «Поспал бы, — говорят, — завтра из пушки на лов не добудимся!» Ох и ехидны, ох и трезвы! Жалеют, учат. Вначале скрывался, убегал с альбомчиком подальше, забивался в плавни, в море брал бумагу. Да разве убежишь от них? Тогда я и решил развесить все — пожалуйста, смотрите!
— И помогло?
— Почти. Привыкли.
— А что отец вчера так быстро вернулся? — спросил Павлик. — Поругались?
Игорь покачал головой.
— Нет. Обидчив больно. Сказал, что я засиделся тут, теряю профессиональные навыки, огрубел, пора назад. Ну и пошло… Жаль мне папку.
— И мне, — сказал Павлик. — Говорил, что здесь можно запросто опуститься…
— Что ж, он прав. Можно. Но ведь можно и не опуститься… Ну как тебе картинки?
— Ох, — сказал Павлик, — тебя не узнать! Не все одинаково, но…
— Хочешь еще посмотреть? У меня и запасник есть. — Игорь ногой выдвинул из-под крайней койки большой ящик, откинул крышку, державшуюся на угловом гвозде, и Павлик ахнул: ящик был туго набит листами, картонками и фанерками.
Павлик сунул руку и наугад вытащил лист плотной бумаги. На нем уверенно, размашисто и небрежно был нарисован углом Ананька, мочивший в котле со смолой снасть. Он отвернул мясистый нос от гари, лицо у него было брезгливое, надутое, а глаза смотрели въедливо, чуть надменно. И Павлик на мгновение подумал, что Ананька не просто добродушный толстяк, каким кажется с первого взгляда, а куда интересней и сложней.