Анна усмехнулась: все же большинство так и не поняло ее роман. Читая заметки о ней, она постоянно натыкалась на дифирамбы любви книжных прототипов ее и Куроки. Женщина бросила взгляд на планшет с очередной газетой и ее глупой рецензией, напоминавшей эссе по роману. Там было все так мило и забавно с попытками найти какой-то глубокий смысл, скрытый автором, подсказками и прочей фундаментальной ересью, которая давно не волновала автора. Да и они не поняли того, что главной герой книги – он же антигерой, разрушивший самого себя. Ее радовало то, что Виктор никогда не прочитает этот отзыв, не скажет правду. Как и она не возразит, что эти строки, вырванные из книги относятся лишь к нему:
Прав был один роскранский писатель, что заставлял своего персонажа быть таким реальным, что слова, сказанные им через уста героя, Анна вспомнила это даже спустя годы, потеряв Виктора:
Жаль, никто не рассказал ей, тогда как быть дальше. Как наблюдать опостыло за жизнью, что ровным и мирным ключом бьет вокруг. Как старится ее мать и подрастает внучка, как внук совершает свои первые осмысленные поступки, пытаясь походить на своего отца. Как брат с женой все меньше спорят и все больше размышляют о маленьком тихом домике, где бы они могли состариться вдвоем. Или о том, что она уже давно перестала замечать новые седые волосы у Куроки, впрочем, как и свои мигрени, не дававшие ей писать роман.
А еще она явно потеряла время и из – за этого с каждым годом событий в ее жизни становится все меньше и меньше. От этого было немного страшно. Или она просто начала бояться старости? Она уж явно не Елизавета Вторая, что в ее годы давала фору тридцатилетним.
Ей шестьдесят два. Шестьдесят два чертовых года. В двадцать лет ей казалось, что это достижимо далеко. Она такой не станет. Время остановится, оставив ее в удобных сорока годах. В двадцать она явно не мечтала о таблетках от головы, тишине той церкви что поближе. И может быть о шоколадном мороженом и, что она попробовала тридцать лет назад в Риме.
Какой же она скучно стала. И Анна и жизнь: одни лишь поздравления с днем рождения и рождеством, да пару звонков. Да, в двадцать она представляла все иначе. И вот сейчас стоя на горе из опыта и ошибок, Анна почему-то почувствовала себя разочарованной. Да что же с ней такое?
Какая-то странная, но до боли знакомая музыка раздавалась из гостевой комнаты при родильной палате главного медицинского госпиталя Грепиль. Жанна невольно нахмурилась и решительно направилась туда, хоть и думала вначале заглянуть к своей маленькой сладенькой внучке, спящей с остальными новорожденными в специальном боксе.
– Боже мой, что за ужас? – женщина открыла дверь и остановилась на пороге, разглядывая пританцовывающего мужа и смеющуюся Хикари, сплавившая своих детей Марии и Анне.
– Эта песня была популярна, когда родилась Грейс, – невозмутимо ответил Саша, не прекращая свои глупые скачущие движения. – Представляешь, наша дочь родила дочь.
– Ровно через тридцать лет, – вставила Хикари.
– И один день, – автоматически поправила ее Жанна и, поджав губы, снова посмотрела на мужа. Она вышла замуж за идиота. Раньше она могла бы сказать ему резкое замечание, чтобы он не вел себя как тупица, но то странное рвущее чувство, что постоянно рвалось наружу угасло. Вулкан внутри нее пропал, оставив после себя лишь саркастичность, которая так жалко смотрелась.
Дверь, ведущая в палату, открылась, и показался счастливый Луи, позади которого маячил Киард.
– Мы выбрали имя, – сообщил он родителями жены. В который раз его свекровь прокляла эту традицию окончательно выбирать имя для ребенка, только когда тот родится.
– Я уже боюсь, – не сдержала она комментарий и закатила глаза. На нее уже никто не обижался, принимая такой, какая она есть и, помня, если что, то именно Жанна первой придет на помощь, хоть и сначала даст подзатыльников.
