— О «Челюскине»?.. — Учитель в раздумье взял указку, лежавшую в желобке классной доски, и подошел к карте. — «Челюскин» прошел вот сюда, в Баренцово море… Преодолел льды Карского… В море Лаптевых — помните? — его встретил шторм. — Кончик указки медленно передвигался все дальше на восток. — В Чукотском море судну опять пришлось бороться со льдами. Вышли в Берингов пролив — на самый край земли советской. До выхода в Тихий океан оставалось всего несколько километров, и вдруг… — Максим Петрович задержал кончик указки в правом верхнем углу карты, посмотрел на нас, как бы ожидая, что скажем мы.
— Тайфуны! — выдохнул Вовка.
— Да, тайфуны, — медленно опустил указку учитель. — Они вызвали течение, откинувшее пароход далеко на север.
— Ну и что же? — выпятив губу, посмотрела на карту Чаркина. — Потом что?
— «Что, что»! Газеты читать надо! — вспылил Вовка.
— Умник! Зачем мне читать, когда ты их читаешь?
— Эх, темнота!.. — Вовка хотел было еще что-то сказать, но увидел, что кончик указки уставился прямо на него.
— Так вот, Чаркина, — продолжал Максим Петрович. — Пароход «Челюскин» попал в сплошные льды, потерял ход и вынужден был дрейфовать. Льды раздавили его…
Наступило молчание. А потом как-то заговорили все сразу:
— Что же теперь будет с людьми? Одни остались на льдине!
— Людей надо вывозить! Немедленно!
— Чукотка-то вон где… как же добраться?
— Да, далеко, — снова повернулся к карте учитель. — Правительство принимает срочные меры. Создана комиссия под председательством товарища Куйбышева.
Максим Петрович положил указку в желобок доски, одернул свою защитного цвета гимнастерку и взял в руки мел:
— Прошу приготовиться к выводу формулы…
Всю перемену в классе шли горячие споры.
— На собачьих упряжках вывезут! — настаивал Вовка. — Чего вы смеетесь? Чукчи запрягут собак в нарты — и айда на выручку.
— Упряжки! — посмеивался Игорь. — Нашел технику! Самолетами надо! С них и людей видно, и радио на самолете есть. И на полярных станциях тоже…
— Там-то все есть, — заметил я, поглядывая на авторучку, торчащую из кармана Игоревой блузы.
Игорь перехватил мой взгляд.
— Слушай, Лешка, — тихо сказал он, — у нас ведь еще многое не собрано. Ты контурную катушку намотал?
— Тебя, что ли, ждать?
— Кончил? Тогда я радиолампы куплю завтра же! Все, Лешка, и не сердись! — Игорь вдруг растерянно-радостно взглянул на меня, потом на ребят и охнул: — Что я придумал! Надо быстро, в несколько дней, оборудовать в школе радиоузел, и тогда мы сами свяжемся с лагерем челюскинцев!
— Тоже придумал! — презрительно откликнулся Вовка. — Спасать надо, а не связываться! Дела поважнее есть!
— Опять маниловщина пошла! — махнула рукой Тоня. — Вы подумайте: разве просто связаться с лагерем?
— Ерунда! — пробасил, приглаживая пробивающиеся усики, Андрей Маклаков. — Действуй, Конструктор! Хочешь, я тебе на радиоузел тысчонок пять отвалю? О-го-го!.. — захохотал он, хлопая себя по карманам.
Игорь со злостью посмотрел на рослого Маклакова, которого мы все за глаза звали Недорослем, и ничего не сказал.
Пыл девятого «А» не угас и на следующем уроке. В классе стоял тот самый «пчелиный» гул, который сразу настораживает преподавателей.
— Прошу внимания! — сказал резким, тягучим голосом учитель литературы Ковборин. Стекла его пенсне холодно блестели.
Гул утих. Вовка Рябинин поднял руку.
— Что вам? — поджал тонкие губы Ковборин.
Вовка встал и заговорил, тщательно подбирая слова. Он привык говорить быстро, но перед Ковбориным всегда заикался и краснел.
— Такие, я бы сказал, исторические факты, как гибель «Челюскина», Владимир Александрович, привлекают, я бы сказал, большое внимание общественности, и миллионы наших граждан, я бы сказал…
— Безусловно! — оборвал Ковборин. — Я убежден, что кто-нибудь напишет героическую поэму… — Ковборин заложил руки назад. Был он длинный, прямо, как указка, и бледно-серое лицо его не выражало никаких чувств.
Класс затих. Поэму. При чем здесь поэма? Мы переглядывались, пожимали плечами. И всем стало как-то не по себе. Ведь Ковборин был не просто преподаватель, но и директор школы… А он как ни в чем не бывало, взяв со стола кипу тетрадей и прохаживаясь меж парт, стал раздавать домашние работы.
Мое сочинение было испещрено пометками. Ух и погулял же здесь красный карандаш!
— Не вздыхай, Лешка, — толкнул меня под локоть Игорь. — Полюбуйся, что у меня: «Очень плохо», «Мысль не сосредоточена», «Ересь», «Плохо», «Вопиющая неграмотность». За три-то ошибки?
— Чудак! — вмешалась Мила Чаркина. — Это же вам попало по всем правилам педологии. Ясно?
— А тебя что, обошли?
— Сейчас посмотрим… — Мила быстро-быстро перелистала тетрадь и мгновенно стихла.
— Ну? — повернулся к ней Игорь.
— Какое-то непонятное слово. Латинское, что ли? «Де-де-кус», — по складам прочитала Милочка.
— Дедекус? Ха-ха! Такое я себе уже отхватывал! Это же «срам», — прыснул Игорь. — В переводе с латинского. Не помог, значит, пятак…
— Одного пятака, видать, мало, — глубокомысленно вздохнул кто-то из ребят.
С соседней парты доносился ворчливый полушепот Вовки Рябинина:
