Когда нас держат полностью

Порой ты закрывал ателье рано и проскальзывал наверх, найти меня.

Найди меня, Джон.

В предместье Парижа есть один сад, которого я никогда не видела. Квадратный деревянный стол и кованые стулья, обветренные десятками лет, лилии, гнущиеся под дождем. В нашей постели ты описывал этот сад; я почему-то плакала. То было место, восхитительно знакомое, как будто я знала его давным-давно и держала его – всегда – близко в памяти. Затем я подумала, что это может быть воспоминание о будущем, о том, что нас ожидает. Но я тогда не знала, что это был наш последний день. Окно стояло открытым, и нам были слышны деревья.

Места, описанные возлюбленным, не похожи ни на какие другие места на земле. Узнавать эдак вот город – изгибы бульваров, каналы, карнизы над головой – в объятиях нагишом, роскошь слушать, пока слушает твоя кожа. Город проскальзывает в твое тело. А потом, если тебе достаточно повезет приехать туда впервые с тем самым возлюбленным, или, если повезет еще больше, приехать туда через много лет с тем же самым возлюбленным, – тогда вступишь ты в это место словно бы во сне. Тело твое будет узнавать каналы, карнизы, изгибы бульваров; воспоминание прежде самого́ их вида. И это великий дар, потому что приезжаем мы чаще всего как чужаки; в этом, разумеется, есть собственное наслаждение. Но это другое наслаждение – приезд в воспоминание о месте, где никогда раньше не была, и все же знаешь его кожей, – то же, что и прибытие в любовь, то знание о чем-то, чего мы еще не знаем. В такую любовь, что как пагуба. В ту, за которой больше не живешь, что бы еще с тобой ни приключилось.

– С тем же успехом можете одеться, – сказал он. – Что нужно для того, чтобы увидеть вас голой?

Призрак, амнезия, внук.

Она вдруг почувствовала, что хочет, чтобы он ее познал. Как чрезвычайно необходимо стало это – всего лишь на миг – стать им познанной.

– Может, если б мы писали друг дружку, – ответила она.

Ее потрясло, до чего жаден в ней голод, ощутив кисть у себя в руках. Поначалу, для него, то была потеха. Но довольно скоро – уже нет.

– Когда вы научились так писать? – спросил он.

– В первую войну.

– Вы работаете в лавке – вы что, пишете по ночам?

– Я не держала в руках кисть тридцать лет.

Теперь он ее уже подозревал. Вид ее у мольберта больше его не развлекал. Поэтому назавтра, вместо того чтобы браться за кисть, она опять разделась. Но каким бы странным ни был договор между ними, ныне он нарушился.

Когда она пришла на следующий день, в ателье была другая женщина. Очень молодая. То был первый миг, когда она поняла, что работа ее, должно быть, хороша.

Той ночью она радовалась, что Анна не видит ее слез, пока прижимала трубку к уху, мучительно стремясь к милому голосу дочери. Ее успокоили рассказы Анны о том, как прошел ее день, и мысль о том, как она станет готовить ужин, даже в своей кухне так далеко отсюда. Хелена принялась рисовать в блокнотике рядом с телефоном. Она не отдавала себе отчета, что́ это она делает, пока на нее в ответ не взглянуло лицо Джона, как будто он поднялся с бумаги, подумала она, как будто он был там в заточении, а теперь освободился.

– Что сегодня стряпаешь?

– Ох, да просто болтушку, – ответила Анна, – с луком и петрушкой. А на потом – здоровеннейший, круглейший апельсин, какой ты только в жизни видела.